Копия протокола допроса свидетеля А. О. Эйнгорн (Тараса) от 5 октября 1953 г.

Реквизиты
Государство: 
Датировка: 
1953.10.05
Источник: 
Политбюро и дело Берия. Сборник документов. М.: Кучково поле, 2012. С. 430-434
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 469. Л. 173-179. Копия. Машинопись.

 

Совершенно секретно

Товарищу Маленкову Г. М.

Представляю копию протокола допроса свидетеля Эйнгорн (Тараса) А. О. от 5 октября 1953 года.

Приложение: на 6 листах.

[п.п.] Р. Руденко

12 октября 1953 г.

№ 481/ссов

Протокол допроса свидетеля

1953 года, октября 5 дня, старший помощник главного военного прокурора полковник юстиции Иванов допросил с соблюдением ст. ст. 132-158 УПК РСФСР в качестве свидетеля

Эйнгорн (Тарас) Абрам Осипович, 1899 года рождения, уроженца г. Одессы, предъявлена справка спецпоселенца, выданная Управлением МВД по Красноярскому краю 11 сентября 1953 года за № 15275, женат, еврей, служащий УИТЛК Министерства юстиции СССР, Нижне-Ингашский район Красноярского края, с 1950 года находится на спецпоселении, образование высшее. В 1924 году окончил Военную академию имени Фрунзе, из рабочих, в 1933 году был осужден Особым совещанием НКВД СССР на 8 лет ИТЛ, наказание отбыл, беспартийный, состоял членом КПСС с июня 1917 г. по февраль 1937 года, исключен из партии в связи с арестом, прожив[ает] — Красноярский край, Нижне-Ангашский район, поселок Решеты.

В соответствии со ст. 164 УПК следователь меня предупредил об уголовной ответственности за отказ ох дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний.

Эйнгорн (подпись)

В органах ВЧК — ОГПУ — НКВД СССР я работал с 1919 по 1937 г. 22 марта

1937 года я был арестован, и меня стали допрашивать о связях с Ломинадзе и об антисоветской деятельности. Я показывал, что я был знаком с Ломинадзе по работе в Коммунистическом интернационале молодежи, и отрицал какое-либо участие в антисоветской деятельности.

После систематических избиений в Лефортовской тюрьме в феврале 1938 года меня в бессознательном состоянии заставили подписать заранее подготовленный следователями Скурихиным, Щавелевым и Гейманом и отпечатанный на машинке протокол допроса, содержание которого я не помню.

После подписания протокола я написал заявление на имя наркома о том, что меня пытали и я подписал протокол, содержания которого не знаю.

Я помню, что на допросах в период с декабря 1937 г. по март 1938 года у меня требовали показания, что я готовил покушение на Ежова.

В марте 1939 года меня перевели во внутреннюю тюрьму НКВД СССР. В двадцатых числах марта 1939 года меня вызвал к себе в кабинет старший лейтенант госбезопасности Влодзимирский, который объявил мне, что на днях закончился XVIII съезд партии и что имеется решение об использовании арестованных старых чекистов на работе по их специальности. Влодзимирский подчеркнул, что ему известно о моей разведывательной работе в иностранном отделе НКВД СССР и что во мне как советском разведчике-специалисте органы НКВД заинтересованы.

По разъяснению Влодзимирского для доказательства своей чистосердечности я должен написать хоть что-нибудь о своей виновности, и тогда он будет иметь возможность поставить вопрос перед руководством НКВД о моем освобождении из-под ареста и дальнейшем испытании меня на работе.

После этого предварительного разговора Влодзимирский вернул меня в камеру, заявив, что вызовет меня позже.

Действительно, в тот же день, но поздно вечером, Влодзимирский меня вновь вызвал из камеры к себе в кабинет. Я заметил, что он был в радостно-возбужденном состоянии и имел знаки различия уже не старшего лейтенанта, а капитана госбезопасности. Влодзимирский мне с пафосом объявил, что он со мной разговаривает с ведома и по поручению самого наркома Л. П. Берия, которому, по словам Влодзимирского, лично известно о моем знакомстве с его земляком Бесо Ломинадзе.

Далее Влодзимирский мне сказал, что я должен написать свои показания о том, что мне известно, что Ломинадзе находился в очень близкой и тесной связи с Микояном Анастасом Ивановичем — членом Политбюро ЦК ВКП(б), что, когда Ломинадзе был снят с работы секретаря Закавказского крайкома ВКП(б) за связь с Сырцовым по антипартийному право-левацкому блоку, Микоян помогал ему и устроил его у себя в наркомате начальником Главного управления высших учебных заведений.

Далее Влодзимирский мне сказал, что нужно в показаниях подчеркнуть, что Микояну было известно, что Ломинадзе сохранял своих сторонников, устраивал их на работу в наркомате.

Влодзимирский потребовал от меня, чтобы в показаниях было особо указано, что мне известно со слов Ломинадзе, что Микоян сочувствовал ему и идейно был с ним близок.

По словам Влодзимирского, мои показания будут им переданы лично Берия и это даст возможность ему поставить вопрос о моем освобождении из-под ареста и использовании меня на чекистской работе.

Несмотря на все уговоры и обещания Влодзимирского меня освободить, я ему ответил, что мне ничего неизвестно о вражеской связи Ломинадзе с членом Политбюро Микояном, что я нахожусь под следствием уже третий год и сам никаких клеветнических показаний не давал и давать не буду. Влодзимирский, видя, что я не даю согласия клеветать на Микояна, перешел к угрозам. Я ему ответил, что я уже был в Лефортовской тюрьме два раза и что мне бояться нечего. Тогда Влодзимирский обещал перевести меня в другую тюрьму, пострашнее Лефортово, закончив разговор со мной угрозой: «Я тебе устрою такую жизнь, что ты и твои дети век меня будете помнить».

Свою угрозу перевести меня в другую тюрьму Влодзимирский реализовал, и после того как мне было объявлено об окончании следствия по моему делу, я был переведен в Сухановскую тюрьму, где один раз был избит и после этого отправлен в больницу Бутырской тюрьмы. В избиении меня Влодзимирский и следователь Иванов, который заканчивал мое дело, участия не принимали.

В апреле 1939 года меня допрашивал военный прокурор Коперник и следователь Иванов. После допроса на мой вопрос военный прокурор мне объявил, что мое дело заканчивается. В тот же день вечером меня вызвал к себе в кабинет следователь Иванов, к которому зашел и Влодзимирский. Когда Иванов вышел за нитками, для того чтобы подшить мое дело, Влодзимирский мне сказал: «Так как вы находитесь под арестом и следствием свыше двух лет, не даете никаких показаний, сильно обозлились на НКВД, то мы не освободим вас, несмотря на то что прокурор согласен вас освободить».

Об этом заявлении Влодзимирского я написал в своей просьбе о пересмотре моего дела на имя Президиума 19-го партийного съезда 25 сентября 1952 года.

Я считаю, что Влодзимирский свою угрозу полностью осуществил и добился моего осуждения через Особое совещание НКВД СССР, постановлением которого в июне 1939 года я был осужден к 8 годам ИТЛ.

Сам Влодзимирский как подручный и ближайший сподвижник Берия сделал быструю карьеру от старшего лейтенанта в 1939 году до генерал-лейтенанта в 1945 году.

Мне известно, что после прихода Берия к руководству НКВД в 1938 году от арестованных требовали клеветнические показания и на других руководителей партии и правительства. В частности, в ноябре 1938 года, когда я содержался в Бутырской тюрьме, со мной в одной камере был молодой инженер-паровозник из аппарата НКПС СССР.

Вернувшись с допроса сильно избитым, он рассказал мне, что следователи требовали от него дать клеветнические показания против наркома путей сообщения Л. М. Кагановича, которого он лично знал и который к нему хорошо относился по работе. Таких показаний, несмотря на его избиение, он не дал и, желая покончить жизнь самоубийством, во время прогулки с разбегу стукнулся головой о тюремную стену. После этого арестованного инженера я больше не встречал и не знаю о его судьбе, фамилии его я в настоящее время не помню.

Во время следствия по моему делу весной 1939 года меня вызывал к себе в кабинет майор госбезопасности Макаров. В его кабинете были комиссар госбезопасности 3 ранга Кобулов Б. 3. и еще несколько сотрудников. От меня Макаров и Кобулов требовали показаний об антисоветской деятельности. Я им отвечал, что я ни в чем не виноват и показаний об антисоветской деятельности давать не буду. Я тогда же заявил требование, чтобы наказали тех, кто меня мучил на следствии. Кобулов на меня тогда закричал, что я оговариваю честных сотрудников НКВД и не даю тех показаний, которые необходимы следствию. Я убежден, что Кобулов Б. знал о том, что я отказался Влодзимирскому дать клеветнические показания на Микояна, и именно это имел в виду.

После моего отказа выполнить требование Кобулова Б. и дать показания находившиеся в кабинете сотрудники меня схватили и ударили несколько раз. После этого меня водворили в камеру внутренней тюрьмы и, как я ранее показывал, в мае направили в Сухановскую тюрьму.

Что касается Кобулова Б., то мне известно, что он являлся одним из самых близких и доверенных людей Берия, через которого Берия проводил свою преступную работу внутри аппарата НКВД — НКГБ еще с того времени, когда Берия был в Закавказье. Кобулов и Влодзимирский являлись исполнителями преступных действиях Берия по фабрикации ложных, клеветнических показаний, которые путем зверских избиений вымогались от арестованных на отдельных руководителей партии и правительства.

От своего брата Игната Самуила Осиповича, бывшего члена ЦКК ВКП(б), ответственного работника Наркомтяжпрома, работавшего длительное время с Серго Орджоникидзе, я слышал в 1935-1936 гг., что Серго Орджоникидзе ему говорил, что Берия причиняет ему много больших неприятностей, посылая на него из Закавказья клеветнические доносы.

Игнат был арестован в 1937 году и, как мне говорила его жена, умер в заключении.

Берия — человек с темным прошлым. В начале 1930 года я короткий период работал совместно с бывшим резидентом ОГПУ в Стамбуле Минскером Яковом Григорьевичем в центральном аппарате ИНО ОГПУ, занимаясь восточными делами. Мы с ним тогда разрабатывали директиву нашей агентуре в Стамбуле по освещению зарубежных мусаватистов.

Минскер рассказывал мне, что он, работая резидентом в Стамбуле, имел сведения от агентов, связанных с мусаватистами, компрометирующие Берия по периоду его пребывания в Баку в 1918 году, когда там находился полковник Бичерахов — известный агент английской разведки, руководивший всеми антисоветскими группировками в Азербайджане.

Берия уже тогда по этим данным был связан с одной из этих группировок. Это могло дать Берия возможность в дальнейшем, когда мусаватисты пришли к власти, поступить на службу в их контрразведку.

Азербайджанец Лутфалиев Халин, проживающий в селе Абан Красноярского края, видел фотографию Берия, снятого в форме этого мусаватистского учреждения. Об этом он говорил мне в августе 1953 года.

Если Берия в 1918 году, проживая в Баку, имел связь с английским агентом Биче-раховым, то он мог иметь отношение к аресту двадцати шести бакинских комиссаров.

Записано с моих слов правильно и мною прочитано.

Эйнгорн

Допросил: Ст[арший] пом[ощник] главного военного прокурора полковник юстиции    

Иванов

Верно: [п.п.] Майор административной] службы    

Юрьева

Орфографическая ошибка в тексте:
Чтобы сообщить об ошибке, нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке". Также вы можете добавить свой комментарий.