Копия протокола допроса свидетеля Е. И. Калининой от 11 декабря 1953 г.

Реквизиты
Государство: 
Датировка: 
1953.12.11
Метки: 
Источник: 
Политбюро и дело Берия. Сборник документов — М.:, 2012. С. 536-539
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 473. Л. 218-223. Копия. Машинопись.

 

Совершенно секретно

Товарищу Маленкову Г. М.

Представляю копию протокола допроса свидетеля Калининой Екатерины Ивановны от 11 декабря 1953 года.

Приложение: на 5 листах.

[п.п.] Р. Руденко

12 декабря 1953 г.

№ 789/ссов

Пометы:

тт. Маленков и Хрущев ознакомлены.

14.XII.53 [подпись неразборчива]

Читал, [п.п.] В. Молотов. 14.XII.53

Читал, [п.п.] К. Ворошилов. 15.XII.53

Читал, [п.п.] JI. Каганович. 16.XII.53

Протокол

допроса свидетеля

11 декабря 1953 года пом[ощник] генерального прокурора СССР государственный советник юстиции 3-го класса Преображенский и следователь по важнейшим делам государственный советник юстиции 3-го класса Каверин допросили в кв. 5 дома № 16 по ул. Качалова в г. Москве нижепоименованную в качестве свидетеля:

Калинина Екатерина Ивановна, 1882 г. рождения, урож[енка] г. Байдэ, Эстонской ССР, член КПСС с марта 1917 г. по 1938 г. — исключена в связи с арестом, с низшим образованием, судима в 1939 г. Военной коллегией Верховного суда СССР по ст. 58 УК, приговорена к 15 годам л[ишения] св[ободы], освобождена из-под стражи в 1945 году с полной реабилитацией и снятием судимости, проживаю по указанному выше адресу.

Об ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст. 95 УК предупреждена.

Калинина

В 1938 году под предлогом осмотра мебели, которую я намеревалась приобрести, меня на автомашине вывезли из Кремля, где я проживала, а около памятника Минину и Пожарскому в эту машину сел также неизвестный мне человек в форме сотрудника НКВД. Я была доставлена в здание НКВД на Лубянской площади, где этот сотрудник и объявил, что я арестована, после чего меня и поместили в одиночную камеру внутренней тюрьмы. Ночью меня на допрос вызвал следователь Иванов (его фамилию я узнала впоследствии) и, сразу же назвав меня шпионом, стал требовать показаний, с кем я была по шпионажу связана. Такое нелепое обвинение для меня было полной неожиданностью, и я стала заверять в том, что ничего преступного за мной нет и мне поэтому не о чем и рассказывать. Иванов утверждал, что о моей шпионской деятельности все уже известно и лишь нужно, чтобы о ней я рассказала сама. Он мне прямо заявил, что все равно меня заставят дать показания о шпионской работе и для этого органы НКВД располагают достаточными средствами. Несмотря на такие угрозы, я продолжала заявлять о своей невиновности. На другой день, опять-таки ночью, меня вновь стал допрашивать Иванов, но с ним вместе оказалась женщина, тоже следователь, помню только, что у нее была польская фамилия, которая начиналась с буквы «X». В этот раз оба они требовали признания, всячески мне угрожали, но ничего не добились. Такие ночные допросы продолжались в течение 1 1/2, месяцев и никаких протоколов не составлялось. Должна отметить, что в процессе допросов эти следователи, помимо требований ко мне признать себя шпионом, спрашивали, кто посещает Михаила Ивановича, где он хранит свои служебные документы, с кем ведет переписку, о чем разговаривает с лицами, его посещающими, не посвящает ли в свои служебные дела родных, знакомых и т. п. Я отвечала на такие вопросы, естественно, ничего предосудительного сообщить им не могла и чувствовала, что мои ответы их не удовлетворяют. Примерно числа 10 декабря 1938 года меня неожиданно перевели в Лефортовскую тюрьму, хотя до этого следователь-женщина неоднократно меня запугивала тем, что мне создадут такие условия, что я начну говорить так, как нужно. Меня поместили в Лефортовской тюрьме в одиночную камеру и в первую же ночь опять вызвали на допрос. Допрос стал производить Берия и следователь-жен-щина, которая отрекомендовала мне его как «командующего». Свой разговор Берия начал с того, что стал называть меня шпионкой, старым провокатором и требовать показаний — с кем я работала и в пользу какого государства занималась предательством. Я продолжала говорить, что ни в чем не виновата и ничего плохого для своего государства не делала. После этого Бария обратился к следователю и предложил ей избить меня. Эта женщина стала мне наносить удары кулаком, а Берия ей подсказывал «бейте по голове». В результате побоев по лицу, голове я стала терять сознание. Берия дал мне в стакане воды и продолжал требовать, чтобы я признавалась в шпионаже. Несмотря на все это, таких показаний я дать не могла, после чего Берия вызвал двух сотрудников и сказал «ведите ее туда». Меня эти лица притащили под руки через двор в какой-то глубокий подвал, где меня неизвестная женщина раздела, сняла с ног ботинки, чулки и оставила в одной сорочке. В этом подвале было очень сыро и холодно. Сколько я пробыла в таких условиях, не помню, но через некоторое время мне принесли снятую ранее одежду, обувь, предложили одеться, а затем привели в кабинет, где находился следователь Иванов, допрашивавший меня во внутренней тюрьме. В этот раз Иванов заявил, что будет меня изобличать на очной ставке. Затем в кабинет завели известную мне женщину — Остроумову Валентину Петровну, которая также была арестована, но по какому делу — мне неизвестно. До ареста Остроумова бывала в нашей квартире как знакомая. Ранее она работала у Михаила Ивановича в секретариате стенографисткой и иногда выезжала с ним в командировки. Она также бывала в квартирах и других руководителей партии и правительства. Когда ее ввели, сразу поразил ее измученный вид и какие-то ненормальные, остановившиеся глаза, которыми она смотрела, но казалось, что ничего не видела. Иванов предложил Остроумовой повторить то, что она якобы раньше показывала на следствии. Она как-то машинально и совершенно безразлично стала говорить, что якобы однажды в нашей квартире, в столовой, сошлись я, она, члены нашей семьи и проживавший с нами в смежной квартире Авель Енукидзе и сообща осуждали решения партии и правительства о колхозном строительстве.

На этом очная ставка и закончилась. Остроумову увели, и никакого протокола составлено не было, а следователь Иванов сделал себе какие-то заметки на бумаге.

После этой очной ставки, когда Иванов прямо мне заявил, что меня скорее сгноят, а не освободят из-под стражи, у меня создалось очень тяжелое, беспросветное положение. Хотя я и знала, что Остроумова говорит неправду, но чувствовала, что и эта ложь может оказаться для Берия достаточной для того, чтобы загубить мою семью, не говоря уже обо мне. С другой стороны, я не могла мириться с тем, что, будучи невиновной, погибну, ничем не смогу оправдаться и в глазах своих родных останусь врагом и причиной их несчастий. Я решила во имя родных мне людей оговорить только себя в надежде, оказавшись в лагерях, там найти пути для сообщения о самооговоре и своей невиновности. С этой целью я и согласилась подписать показания о том, что разговоры, о которых говорила Остроумова, якобы имели место, но не в присутствии членов моей семьи, а велись только мной, осужденным в то время Енукидзе, моим знакомым Герчиковым, впоследствии умершим, еще одной знакомой — Моношниковой (которую, кстати сказать, по этому поводу никто не допрашивал). Такие показания, видимо, удовлетворили следствие, и скоро мое дело было направлено для рассмотрения в Военную коллегию Верховного суда СССР. Дело рассматривалось там же, в тюрьме, в вызове защитника мне было отказано, и, боясь снова попасть в руки тех же лиц, я подтвердила свои показания, которые подписала на следствии. После осуждения меня к 15 г[одам] лишения свободы, меня перевели для отправки в лагерь в пересыльную тюрьму, но оттуда вскоре опять возвратили во внутреннюю тюрьму. Здесь меня опять стали допрашивать новые следователи, и эти допросы продолжались примерно в течение года.

Целью этих допросов было стремление следователей добиться от меня каких-то новых признаний, они мне все твердили, что я не про все рассказала. У меня сложилось по этим допросам определенное убеждение в том, что следствие хотело получить от меня показания, компрометирующие Михаила Ивановича. Особенно в этом направлении изощрялся следователь Марков, который при всяком удобном случае старался притянуть какую-то роль и участие Михаила Ивановича в неблаговидных поступках. Поскольку ничего подобного в действиях Михаила Ивановича не было, я подобные домогательства самым решительным образом пресекала. Не добившись от меня никаких материалов, компрометирующих Михаила Ивановича, следователи через год допросы прекратили, а меня отправили в лагерь. В 1945 году я была освобождена из-под стражи с полной реабилитацией и снятием судимости.

Записано со слов моих правильно и мной прочитано.

Калинина

Допросили: Пом[ощник] генерального прокурора СССР

Преображенский

Следователь по важнейшим делам    

Каверин

Верно: [п.п.] Майор административной] службы   

 Юрьева

Орфографическая ошибка в тексте:
Чтобы сообщить об ошибке, нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке". Также вы можете добавить свой комментарий.