1914 год

 

Понедельник, 20 июля 1914 года

Я покидаю Петербург в десять часов утра на адмиралтейской яхте, чтобы отправиться в Петергоф. Министр иностранных дел Сазонов, русский посол во Франции Извольский и мой военный атташе генерал Лагиш сопутствуют мне, так как император пригласил нас всех четверых завтракать на его яхту перед тем, как отправиться навстречу президенту Франции в Кронштадт. Чины моего посольства, русские министры и сановники двора будут доставлены прямо по железной дороге в Петергоф.

Погода пасмурная. Между плоскими берегами наше судно скользит с большой быстротой к Финскому заливу. Внезапно свежий ветер, дующий с открытого моря, приносит проливной дождь, но так же внезапно появляется солнце. Несколько облаков жемчужно-матового цвета, прорезанные лучами, носятся там и здесь по небу, как шелковые шарфы, испещренные золотом. И ясно освещенное устье Невы развертывает, насколько хватает глаз, свои зеленоватые, тяжелые, подернутые волнами воды, которые заставляют меня вспоминать о венецианских лагунах.

В половине двенадцатого мы останавливаемся в маленькой гавани Петергофа, где нас ждет «Александрия», любимая яхта императора.

Николай II, в адмиральской форме, почти тотчас же подъезжает к пристани. Мы пересаживаемся на «Александрию». Завтрак немедленно подан. До прибытия «Франции» в нашем распоряжении, по крайней мере, час и три четверти. Но император любит засиживаться за завтраком. Между блюдами делают долгие промежутки, во время которых он беседует, куря папиросы. Я занимаю место справа от него, Сазонов слева, а граф Фредерике, министр двора, напротив.

После нескольких общих фраз император выражает мне свое удовольствие по поводу приезда президента Республики.

— Нам надо поговорить серьезно, — говорит он мне. — Я убежден, что по всем вопросам мы сговоримся... Но есть один вопрос, который особенно меня занимает: наше соглашение с Англией. Надо, чтобы мы привели ее к вступлению в наш союз. Это был бы залог мира.

— Да, государь, тройственная Антанта не может считать себя слишком сильной, если хочет охранить мир.

— Мне говорили, что вы лично обеспокоены намерениями Германии?..

— Обеспокоен? Да, государь, я обеспокоен, хотя у меня нет теперь никакой определенной причины предсказывать немедленную войну. Но император Вильгельм и его правительство позволили Германии впасть в такое состояние духа, что, если возникнет какой-нибудь спор в Марокко, на Востоке, безразлично где, они не смогут более ни отступить, ни мириться. Им необходим успех любой ценой. И чтобы его получить, они бросятся в авантюру.

Император на минуту задумывается:

— Я не могу поверить, чтобы император Вильгельм желал войны... Если бы вы его знали, как я! Если бы знали, сколько шарлатанства в его позах...

— Возможно, что я, в сущности, приписываю слишком много чести императору Вильгельму, когда считаю его способным иметь волю или просто принимать на себя последствия своих поступков. Но если бы война стала угрожающей, захотел ли бы и смог ли бы он помешать? Нет, государь, говоря откровенно, я этого не думаю.

Император остается безмолвным, пускает несколько колец дыма из своей папироски, затем решительным тоном продолжает:

— Тем более важно, чтобы мы могли рассчитывать на англичан в случае кризиса. Германия не осмелится никогда напасть на объединенные Россию, Францию и Англию, иначе как если совершенно потеряет рассудок.

Едва подан кофе, как дают сигналы о прибытии французской эскадры. Император заставляет меня подняться с ним на мостик.

Зрелище величественное. В дрожащем серебристом свете на бирюзовых и изумрудных волнах «Франция» медленно продвигается вперед, оставляя длинный след за кормой, затем величественно останавливается. Грозный броненосец, который привозит главу французского государства, красноречиво оправдывает свое название — это действительно Франция идет к России. Я чувствую, как бьется мое сердце.

В продолжение нескольких минут рейд оглашается громким шумом: выстрелы из пушек эскадры и сухопутных батарей, «ура» судовых команд, «Марсельеза» в ответ на русский гимн, восклицания тысяч зрителей, приплывших из Петербурга на яхтах и прочих прогулочных судах.

Президент Республики подплывает наконец к «Александрии», император встречает его у трапа.

Как только представления окончены, императорская яхта поворачивает носом к Петергофу.

Сидя на корме, император и президент тотчас же вступают в беседу, я сказал бы скорее — в переговоры, так как видно, что они взаимно друг друга спрашивают, о чем-то спорят. По-видимому, Пуанкаре направляет разговор. Вскоре говорит он один. Император только соглашается, но все его лицо свидетельствует о том, что он искренно одобряет, что он чувствует себя в атмосфере доверия и симпатии.

Вскоре мы приплываем в Петергоф. Наверху длинной террасы, с которой величественно ниспадает пенящийся водопад, сквозь великолепный парк и бьющие фонтаны воды показывается любимое жилище Екатерины II.

Наши экипажи скорой рысью поднимаются по аллее, которая ведет к главному подъезду дворца. При всяком повороте открываются далекие виды, украшенные статуями, фонтанами и балюстрадами. Несмотря на всю искусственность обстановки, здесь, при ласкающем дневном свете, вдыхаешь живой и очаровательный аромат Версаля.

В половине восьмого начинается торжественный обед в Елизаветинском зале.

По пышности мундиров, по роскоши туалетов, по богатству ливрей, по пышности убранства, общему выражению блеска и могущества зрелище так великолепно, что ни один двор в мире не мог бы с ним сравниться. Я надолго сохраню в глазах ослепительную лучистость драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах. Это фантастический поток алмазов, жемчуга, рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов, бериллов — поток света и огня.

В этом волшебном окружении черная одежда Пуанкаре производит неважное впечатление. Но широкая голубая лента ордена св. Андрея, которая пересекает его грудь, поднимает в глазах русских его престиж. Наконец, все вскоре замечают, что император слушает его с серьезным и покорным вниманием.

Во время обеда я наблюдал за Александрой Федоровной, против которой сидел. Хотя длинные церемонии являются для нее очень тяжелым испытанием, она захотела быть здесь в этот вечер, чтобы оказать честь президенту союзной республики. Ее голова, сияющая бриллиантами, ее фигура в декольтированном платье из белой парчи выглядят довольно красиво. Несмотря на свои сорок два года, она еще приятна лицом и очертаниями. С первой перемены блюд она старается завязать разговор с Пуанкаре, который сидит справа от нее. Но вскоре ее улыбка становится судорожной, ее щеки покрываются пятнами. Каждую минуту она кусает себе губы. И ее лихорадочное дыхание заставляет переливаться огнями бриллиантовую сетку, покрывающую ее грудь. До конца обеда, который продолжается долго, бедная женщина, видимо, борется с истерическим припадком. Ее черты внезапно разглаживаются, когда император встает, чтобы произнести тост.

Августейшее слово выслушано с благоговением, но особенно хочется всем услышать ответ. Вместо того чтобы прочесть свою речь, как сделал император, Пуанкаре говорит без бумажки. Никогда его голос не был более ясным, более определенным, более внушительным. То, что он говорит, не более как пошлое дипломатическое пустословие, но слова в его устах приобретают замечательную силу, значение и властность. Присутствующие, воспитанные в деспотических традициях и в дисциплине двора, заметно заинтересованы. Я убежден, что среди всех этих обшитых галунами сановников многие думают: «Вот как должен был бы говорить самодержец».

После обеда император собирает около себя кружок. Поспешность, с которой представляются Пуанкаре, свидетельствует о его успехе. Даже немецкая партия, даже ультрареакционное крыло домогаются чести приблизиться к Пуанкаре.

В одиннадцать часов начинается разъезд. Император провожает президента до его покоев.

Там Пуанкаре задерживает меня в течение нескольких минут. Мы обмениваемся нашими впечатлениями, которыми мы оба вполне довольны.

Возвратись в Петербург по железной дороге в три четверти первого, я узнаю, что сегодня после полудня без всякого повода, по знаку, идущему неизвестно откуда, забастовали главнейшие заводы и что в нескольких местах произошли столкновения с полицией. Мой осведомитель, хорошо знающий рабочую среду, утверждает, что движение было вызвано немецкими агентами.

 

Вторник, 21 июля 1914 года

Президент Республики посвящает сегодняшний день осмотру Петербурга. «Прежде чем покинуть Петергоф, он провел переговоры с царем. Пункт за пунктом они обсудили все вопросы, входившие в настоящий момент в дипломатическую повестку дня: напряженные отношения между Грецией и Турцией; интриги правительства Болгарии на Балканах, прибытие в Албанию князя Вьедского; практическое применение англо-русских соглашений в Персии; политическая ориентация скандинавских государств и т. д. Они завершили обзор этих вопросов обсуждением проблемы спора между Австрией и Сербией — проблемы, с каждым днем становившейся все более тревожной из-за высокомерной и непонятной позиции Австрии. Пуанкаре самым решительным образом настаивал на том, что единственный путь для сохранения всеобщего мира — открытая дискуссия между великими державами и принятие мер для того, чтобы одна сторона не противостояла другой. «Этот метод так хорошо послужил нам в 1913 году, — заявил он. — Давайте попытаемся воспользоваться им вновь!..» Николай II полностью с этим согласился. В половине второго я отправляюсь ожидать на императорской пристани вблизи Николаевского моста. Морской министр, градоначальник, комендант города и городские власти находятся там, чтобы его встретить.

Согласно старинному славянскому обычаю, граф Иван Толстой, городской голова столицы, подносит хлеб-соль.

Затем мы садимся в экипаж, чтобы отправиться в Петропавловскую крепость, являющуюся государственной тюрьмой и усыпальницей Романовых. Согласно обычаю, президент возложит венок на могилу Александра III, творца Союза.

Наши экипажи крупной рысью едут вдоль Невы, сопровождаемые гвардейскими казаками, ярко-красные мундиры которых сверкают на солнце.

Несколько дней тому назад, когда я обсуждал с Сазоновым последние подробности визита президента, он сказал мне, смеясь:

— Гвардейские казаки назначены для сопровождения президента. Вы увидите, какое они представят красивое зрелище. Это великолепные и страшные молодцы. Кроме того, они одеты в красное. А я думаю, что г-н Вивиани не относится с ненавистью к этому цвету.

Я ответил:

— Нет, он его не ненавидит, но его глаз художника наслаждается им вполне лишь тогда, когда он соединен с белым и синим.

В своих красных мундирах эти казаки, бородатые и косматые, действительно наводят ужас. Когда наши экипажи въезжают вместе с ними в главные ворота крепости, какой-нибудь иронический наблюдатель, любитель исторических антитез, мог бы спросить себя: не в государственную ли тюрьму провожают они этих двух патентованных «революционеров» — Пуанкаре и Вивиани, не считая меня, их сообщника. Никогда еще моральная противоречивость и молчаливая двусмысленность, которые лежат в основе франко-русского союза, не являлись мне с такой силой.

В три часа президент принимает делегатов французов-жителей Петербурга и всей России. Они приехали из Москвы и Харькова, из Одессы и Киева, из Ростова и Тифлиса. Представляя их Пуанкаре, я могу сказать ему с полной искренностью:

— Их готовность явиться приветствовать вас нисколько меня не удивила, так как я каждый день вижу, с каким усердием и любовью французы в России хранят культ далекой родины. Ни в одной из провинций нашей старой Франции, господин президент, вы не найдете лучших граждан, чем те, которые находятся здесь, перед вами.

В четыре часа шествие снова выстраивается, чтобы сопровождать президента в Зимний дворец, где должен состояться дипломатический прием.

На всем пути нас встречают восторженными приветствиями. Так приказала полиция. На каждом углу кучки бедняков оглашают улицы криками «ура» под наблюдением полицейского.

Зимний дворец выглядит как в самые торжественные дни.

Этикет требует, чтобы посланники один за другим вводились к президенту, слева от которого стоит Вивиани. А я представляю ему моих иностранных коллег.

Первым входит германский посол, граф Пурталес, старейшина дипломатического корпуса. Я предупредил Пуанкаре, что мой предшественник, Делькассе, едва соблюдал необходимую вежливость по отношению к этому очень учтивому человеку, и я просил президента оказать ему хороший прием. Итак, президент принимает его с подчеркнутой приветливостью. Он спрашивает его о французском происхождении его семьи, о родстве его жены с фамилией Кастеллан, о поездке на автомобиле, которую граф и графиня предполагают сделать через Прованс по дороге в Кастеллан, и т.д. Ни слова о политике.

Затем я представляю моего японского коллегу, барона Мотоно, которого Пуанкаре когда-то знал в Париже. Разговор их краток, но не лишен значения. В нескольких фразах выражен и предположительно решен принцип присоединения Японии к Тройственному согласию.

После Мотоно я ввожу моего английского коллегу, сэра Джорджа Бьюкенена. Пуанкаре заверяет его, что император решил держаться самого примирительного образа действий в персидских делах, и он настаивает на том, чтобы британское правительство признало, наконец, необходимость преобразовать Тройственное согласие в Тройственный союз.

Совсем поверхностный разговор с послами Италии и Испании.

Наконец появляется мой австро-венгерский коллега, граф Сапари, типичный венгерский дворянин, безукоризненный по манерам, посредственного ума, неопределенного образования. В течение двух месяцев он отсутствовал в Петербурге, вынужденный оставаться при больных жене и сыне. Он неожиданно вернулся третьего дня. Из этого я вывел заключение, что австро-сербская распря усиливается, что там произойдет взрыв и что необходимо, чтобы посол был на своем посту, дабы поддерживать спор и принять свою долю ответственности.

Пуанкаре, которого я предупредил, ответил мне:

— Я попытаюсь выяснить это.

После нескольких слов сочувствия по поводу убийства эрц-герцога Франца Фердинанда президент спрашивает у Сапари:

— Имеете ли вы известия из Сербии?

— Юридическое расследование продолжается, — холодно отвечает Сапари.

Пуанкаре снова говорит:

— Результаты этого следствия не перестают меня занимать, господин посол, так как я вспоминаю два предыдущих расследования, которые не улучшили ваших отношений с Сербией... Вы помните, господин посол... дело Фридюнга и дело Прохаски...

Сапари сухо возражает:

— Мы не можем терпеть, господин президент, чтобы иностранное правительство допускало на своей территории подготовку покушения против представителей нашей верховной власти.

Самым примирительным тоном Пуанкаре старается доказать ему, что при нынешнем состоянии умов в Европе все правительства должны усвоить осторожность.

— При некотором желании это сербское дело легко может быть окончено. Но так же легко оно может разрастись. У Сербии есть очень горячие друзья среди русского народа. И у России есть союзница, Франция. Скольких осложнений следует бояться!

Затем он благодарит посла, что тот приехал. Сапари кланяется и выходит, не говоря ни слова.

Когда мы трое остаемся одни, Пуанкаре нам говорит:

— Я вынес дурное впечатление из этого разговора. Посол явно получил приказание молчать... Австрия подготавливает неожиданное выступление. Необходимо, чтобы Сазонов был тверд и чтобы мы его поддержали...

Мы переходим затем в соседний зал, где представители второстепенных держав выстроены по старшинству.

Стесненный временем, Пуанкаре проходит перед ними быстрым шагом, пожимая руки. Их разочарование можно угадать по их лицам. Они все надеялись услышать от него несколько содержательных и туманных слов, из которых бы составили длинные донесения своим правительствам. Он останавливается только перед сербским посланником Спалайковичем, которого утешает двумя или тремя сочувственными фразами.

В шесть часов — посещение французской больницы, где президент закладывает первый камень здания аптеки.

В восемь часов — парадный обед в посольстве. Стол накрыт на восемьдесят шесть персон. Дом, отделанный заново, выглядит прекрасно. Государственные мебельные кладовые уступили мне удивительную серию гобеленов, среди них «Триумф Марка-Антония и Триумф Мардохея», работы Натуара, которые пышно украшают парадную залу. Кроме того, все посольство украшено розами и орхидеями.

Приезжают гости, одни наряднее других. Их выбор был для меня сущим мучением вследствие бесконечного соперничества и зависти, которые вызывает жизнь при дворе: распределение мест за столом было еще более трудной задачей. Но мне так удачно помогают секретари, что обед и вечер проходят прекрасно.

В одиннадцать часов президент удаляется.

Я сопровождаю его в здание Городской думы, где петербургское общественное управление дает праздник офицерам французской эскадры. Впервые здесь глава иностранного государства удостаивает своим присутствием прием городского управления. Зато и встреча из самых горячих.

В полночь президент отправляется обратно в Петергоф. Бурные демонстрации продолжались сегодня в фабричных кварталах Петербурга. Градоначальник уверял меня сегодня вечером, что агитация прекращена и что работа завтра возобновится. Он утверждал, наконец, что среди арестованных вожаков опознали несколько известных агентов немецкого шпионажа. С точки зрения Союза, это обстоятельство достойно внимания.

 

Среда, 22 июля 1914 года

В полдень император дает завтрак президенту Республики в петергофском дворце. Ни императрица и ни одна дама не присутствуют. Приборы накрыты на маленьких столиках, каждый на десять или двенадцать приглашенных. На дворе стоит сильная жара, но через открытые окна тень и воды парка посылают нам дуновения свежести.

Я сажусь за столом императора и президента — с Вивиани; адмиралом Jle Бри, командующим французской эскадрой; Горемыкиным, председателем Совета министров; графом Фредериксом, министром двора, и, наконец, Сазоновым и Извольским.

Я сижу слева от Вивиани; справа от него граф Фредерике.

Граф Фредерике, которому скоро минет семьдесят семь лет, в высшей степени олицетворяет жизнь двора. Из всех подданных царя на него сыплется больше всего почестей и титулов. Он министр Императорского двора и уделов, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета, канцлер императорских орденов, главноуправляющий Кабинетом Его величества.

Все его долгое существование протекло во дворцах и придворных церемониях, в шествиях и в каретах, в золотом шитье и в орденах. По своей должности он превосходит самых высоких сановников Империи и посвящен во все тайны императорской фамилии. Он раздает от имени императора все милости и все дары, все выговоры и все наказания. Великие князья и великие княгини осыпают его знаками внимания, так как это он управляет их делами, он заглушает их скандалы, он платит их долги. Несмотря на всю трудность его обязанностей, нельзя указать ни одного его врага — столько у него вежливости и такта. К тому же он был одним из самых красивых людей своего поколения, одним из самых изящных кавалеров, и его успехи у женщин неисчислимы. Он сохранил стройную фигуру и очаровательные манеры. В отношении физическом и моральном — он совершенный образец своего звания, высший блюститель обрядов и чинопочитания, приличий и традиций, учтивости и светскости.

В половине четвертого мы уезжаем в императорском поезде в деревню и лагерь Красное Село.

Сверкающее солнце освещает обширную равнину, волнистую и бурую, ограниченную холмами на горизонте. В то время как император, императрица, президент, великие князья, великие княгини и вся императорская свита осматривают расположение войск, я жду со статскими и министрами на возвышении, где раскинуты палатки. Цвет петербургского общества теснится на нескольких трибунах. Светлые туалеты женщин, их белые шляпы, белые зонтики блистают, как купы азалий.

Но вот вскоре показывается и императорский кортеж. В коляске, запряженной цугом, императрица и справа от нее президент, напротив нее — две ее старшие дочери. Император скачет верхом справа от коляски в сопровождении блестящей группы великих князей и адъютантов. Все останавливаются и занимают места на холме, который господствует над равниной. Войска, без оружия, выстраиваются шеренгой, сколько хватает глаз, перед рядом палаток. Их линия проходит у самого подножия холма.

Солнце опускается к горизонту на пурпурном и золотом небе — небе апофеоза. По знаку императора пушечный залп дает сигнал к вечерней молитве. Оркестр исполняет религиозный гимн. Все обнажают головы. Унтер-офицер читает громким голосом «Отче наш», тысячи и тысячи людей молятся за императора и за Святую Русь. Безмолвие и сосредоточенность этой толпы, громадность пространства, поэзия минуты, дух Союза, который парит над всем, сообщают обряду волнующую величественность.

Из лагеря мы возвращаемся в деревню Красное Село, где великий князь Николай Николаевич, командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа, предполагаемый Верховный главнокомандующий русских армий, дает обед президенту Республики и чете монархов.

Три длинных стола поставлены под полуоткрытыми палатками около сада в полном цвету. Клумбы цветов, только что политые, испускают в тепловатом воздухе свежий растительный запах, который приятно вдыхать после этого жаркого дня.

Я приезжаю одним из первых. Великая княгиня Анастасия и ее сестра, великая княгиня Милица, встречают меня с энтузиазмом. Обе черногорки говорят одновременно.

— Знаете ли вы, что мы переживаем исторические дни, священные дни? Завтра на смотру музыканты будут играть только Лотарингский марш и марш Самбры и Мааса... Я получила сегодня от моего отца телеграмму в условных выражениях: он объявляет мне, что раньше конца месяца у нас будет война... Какой герой мой отец... Он достоин «Илиады»... Вот посмотрите эту бонбоньерку, которая всегда со мной, она содержит землю Лотарингии, да, землю Лотарингии, которую я взяла по ту сторону границы, когда я была с мужем во Франции два года назад. И затем посмотрите еще там, на почетном столе: он покрыт чертополохом, я не хотела, чтобы там были другие цветы. Ну что же, это чертополох Лотарингии. Я сорвала несколько его веток на отторгнутой территории. Я привезла их сюда и распорядилась посеять семена в моем саду... Милица, поговори еще с послом, скажи ему обо всем, что представляет для нас сегодняшний день, пока я пойду встречать императора...

На обеде я сижу слева от великой княгини Анастасии. И рапсодия продолжается, прерываемая предсказаниями: «Война вспыхнет... от Австрии больше ничего не останется... Вы возьмете обратно Эльзас и Лотарингию... Наши армии соединятся в Берлине... Германия будет уничтожена...»

Затем внезапно: «Я должна сдерживаться, потому что император на меня смотрит...»

И под строгим взглядом царя черногорская сивилла внезапно успокаивается.

Когда обед кончен, мы идем смотреть балет в красивом императорском театре при лагере.

 

Четверг, 23 июля 1914 года

Сегодня утром смотр в Красном Селе. Шестьдесят тысяч человек участвуют в нем. Великолепное зрелище могущества и блеска. Пехота проходит под марш Самбры и Мааса и под Лотарингский марш. Как внушительна эта военная машина, которую царь всей России развертывает перед президентом союзной республики, сыном Лотарингии.

Император верхом у подножия холма, на котором возвышается императорский павильон. Пуанкаре сидит справа от императрицы, перед павильоном; несколько взглядов, которыми он обменивается со мной, показывают, что у нас одни и те же мысли.

Сегодня вечером прощальный обед на борту «Франции». Тотчас после него французская эскадра снимется с якоря и направится в Стокгольм.

Императрица сочла долгом сопровождать императора. Все великие князья и все великие княгини находятся здесь.

Около семи часов короткий шквал немного попортил цветочные украшения палубы. Тем не менее вид стола прекрасен: он имеет даже род наводящей ужас величественности, чему способствуют четыре гигантские 304-миллиметровые пушки, которые вытягивают свои громадные стволы над гостями. Небо уже прояснилось, легкий ветерок ласкает волны, на горизонте встает луна.

Между царем и президентом беседа не прерывается.

Издали несколько раз великая княгиня Анастасия поднимает, глядя на меня, бокал с шампанским, указывая круговым жестом на воинственную обстановку, которая нас окружает. Перед тем, как было подано второе блюдо, слуга приносит мне записку от Вивиани, небрежным почерком написанную им на карточке меню: «Подготовьте, не теряя времени, коммюнике для прессы».

Сидящий рядом адмирал Григорович, военно-морской министр, шепчет мне на ухо: «Сдается, что вас не оставляют в покое ни на минуту!»

Позаимствовав у соседа по столу карточку меню и взяв свою, я в спешке набросал на них текст сообщения для агентства «Гавас», использовав нейтральную и ничего не значившую фразеологию, подходящую для документов подобного рода. Но в конце текста коммюнике я в завуалированной форме коснулся Сербии:

«Оба правительства выяснили, что их взгляды и намерения о поддержке европейского баланса силы, особенно на Балканском полуострове, являются абсолютно идентичными».

Я передаю проект коммюнике сидевшему на противоположной стороне стола Вивиани, который читает его и затем одобрительно кивает мне головой.

Наконец начинаются тосты. Пуанкаре бросает заключительную фразу, которая звучит как сигнал трубы: «У обеих стран один общий идеал мира — в силе, чести и величии».

Эти последние слова — их нужно было слышать, чтобы оценить по достоинству — вызывают бурю аплодисментов. Великий князь Николай Николаевич, великая княгиня Анастасия, великий князь Николай Михайлович глядят на меня сверкающими глазами.

Вивиани, встав из-за стола, подходит ко мне:

— Мне не совсем нравится последнее предложение вашего текста коммюнике: я думаю, что оно несколько сверх меры вовлекает нас в орбиту русской политики на Балканах... Может быть, будет лучше обойтись без него?

— Но вы не можете опубликовать официальное сообщение о визите, делая вид, что не знаете о существовании серьезных разногласий из-за угрозы открытого конфликта между Австрией и Сербией. Может даже появиться мысль, что вы занялись здесь чем-то таким, о чем не имеете права упоминать.

— Это верно. Хорошо, подготовьте мне другой вариант коммюнике.

Через несколько минут я представил ему такой вариант:

«Визит, который только что нанес Президент Республики Его Величеству императору России, предоставил возможность двум дружественным и союзным правительствам выяснить, что они находятся в полном согласии в отношении понимания стоящих перед державами различных проблем, касающихся поддержания мира и баланса силы в Европе, особенно на Востоке».

— Отлично! — говорит Вивиани.

Мы немедленно отправляемся обсуждать вопрос о коммюнике с президентом, царем, Сазоновым и Извольским. Все четверо безоговорочно одобрили новый проект коммюнике, и я отправил его сразу же агентству «Гавас».

Между тем время отхода приближается. Император выражает Пуанкаре желание продлить разговор еще на несколько минут.

— Если бы мы поднялись на мостик, г-н президент? Там нам было бы спокойнее.

Таким образом, я остаюсь один с императрицей, которая предлагает мне сесть в кресло с левой стороны от себя. Бедная государыня кажется измученной и усталой. С судорожной улыбкой она говорит мне слабым голосом:

— Я счастлива, что пришла сегодня вечером. Я очень боялась грозы... Украшения корабля великолепны... Во время переезда президента будет хорошая погода.

Но вдруг она подносит руки к ушам. Затем застенчиво, со страдающим и умоляющим видом она указывает на музыкантов эскадры, которые совсем близко от нас начинают яростное allegro, подкрепляемое медными инструментами и барабаном:

— Не могли ли бы вы... — шепчет она.

Я догадываюсь о причине и делаю рукой знак капельмейстеру, который, ничего не понимая, совсем останавливает оркестр.

— О, благодарю, благодарю, — говорит мне императрица, вздыхая.

Молодая великая княжна Ольга, которая сидит на другом борту корабля с остальными членами императорской фамилии и дипломатами французской миссии, с беспокойством наблюдает за нами в течение нескольких минут. Она быстро встает, скользит к своей матери с легкой грацией и говорит ей два-три слова совсем тихо. Затем, обращаясь ко мне, она продолжает:

— Императрица немного устала, но она просит вас, господин посол, остаться и продолжать разговор.

В то время как она удаляется легкими и быстрыми шагами, я возобновляю беседу. Как раз в этот момент появляется луна в окружении медлительных облаков: весь Финский залив освещен ею. Тема найдена: я восхваляю очарование морских путешествий. Императрица слушает молча, с пустым и напряженным взглядом, щеки покрыты пятнами, губы неподвижны и надуты.

Через десять минут, которые мне кажутся бесконечными, император и президент спускаются с мостика.

Одиннадцать часов. Наступает время отъезда. Стража берет на караул, раздаются короткие приказания, шлюпка «Александрии» подходит к «Франции». При звуках русского гимна и «Марсельезы» происходит обмен прощальными приветствиями. Император выказывает по отношению к президенту Республики большую сердечность. Я прощаюсь с Пуанкаре, который любезно назначает мне свидание в Париже через две недели.

Когда я почтительно кланяюсь императору у трапа, он говорит:

— Господин посол, поедемте со мной, прошу вас. Мы можем поговорить совсем спокойно на моей яхте. А затем вас отвезут в Петербург.

С «Франции» мы пересаживаемся на «Александрию». Только императорская фамилия сопровождает их величества. Министры, сановники, свита и мои дипломаты возвращаются прямо в Петербург на адмиралтейской яхте.

Ночь великолепная. Млечный Путь развертывается, сверкающий и чистый, в бесконечном эфире. Ни единого дуновения ветра. «Франция» и сопровождающий ее отряд судов быстро удаляются к западу, оставляя за собой длинные пенистые ленты, которые сверкают при луне, как серебряные ручьи.

Когда вся императорская свита собралась на борту, адмирал Нилов приходит выслушать приказания императора, который говорит мне:

— Эта ночь великолепна. Не хотите ли прокатиться по морю...

«Александрия» направляется к финляндскому берегу.

Усадив меня около себя на корме яхты, император рассказывает о беседе, которая у него только что была с Пуанкаре:

— Я в восторге от разговора с президентом, мы удивительно сговорились. Я не менее миролюбив, чем он, и он не менее, чем я, решительно настроен сделать все, что будет нужно, чтобы не допустить нарушения мира. Он опасается австро-германского движения против Сербии, и он думает, что мы должны будем на него ответить единым согласованным фронтом нашей дипломатии. Я думаю так же. Мы должны будем показать нашу твердость и единство в поисках возможных решений и необходимых средств к примирению. Чем труднее будет положение, тем более едиными и непреклонными мы должны быть.

— Эта политика кажется мне самой мудростью... Боюсь только, что нам придется применить ее совсем скоро.

— Вы все еще тревожитесь?..

— Да, государь.

— У вас есть новые причины беспокойства?..

— По крайней мере одна — неожиданное возвращение моего коллеги Сапари и холодная, враждебная осторожность, которую он выказал позавчера президенту... Германия и Австрия готовят нам взрыв.

— Чего они могут желать?.. Доставить себе дипломатический успех за счет Сербии?.. Нанести урон Тройственному согласию?.. Нет, нет... Несмотря на всю видимость, император Вильгельм слишком осторожен, чтобы ввергнуть свою страну в безумную авантюру... А император Франц Иосиф хочет одного — умереть спокойно.

В течение минуты он остается молчаливым, как если бы следил за неясною мыслью. Затем встает и делает несколько шагов по палубе.

Вокруг нас великие князья, стоя, выжидают момент, когда они смогут, наконец, приблизиться к повелителю, который скупо наделяет их несколькими незначительными словами. Он их подзывает, одного за другим, и, кажется, выказывает им всем полную непринужденность и благосклонное дружелюбие, — как бы для того, чтобы заставить их забыть расстояние, на котором он их держит обычно, и правило, которое он принял: никогда не говорить с ними о политике.

Великие князья Николай Николаевич, Николай Михайлович, Павел Александрович и великая княгиня Мария Павловна подходят и поздравляют себя и меня с тем, что визит президента так удался. На языке двора это значит, что монарх доволен.

Великие княгини Анастасия и Милица, две черногорки, отводят меня в сторону:

— О, этот тост президента, вот что надо было сказать, вот чего мы ждали так долго... Мир — в силе, чести и величии... Запомните хорошенько эти слова, господин посол, это дата в мировой истории...

В три четверти первого «Александрия» бросает якорь в Петергофской гавани.

Расставшись с императором и императрицей, я перехожу на борт яхты «Стрела», которая отвозит меня в Петербург, где я схожу на берег в половине третьего утра. Плывя по Неве под звездным небом, я думаю о пылком пророчестве черногорских сивилл.

 

Пятница, 24 июля 1914 года

Очень утомленный этими четырьмя днями беспрерывного напряжения, я надеялся немного отдохнуть и приказал слугам не будить меня. Но в семь часов утра звонок телефона внезапно нарушил мой сон: сообщают, что вчера вечером Австрия вручила свой ультиматум Сербии.

В первый момент и в том состоянии сонливости, в котором я нахожусь, новость производит на меня странное впечатление неожиданности и достоверности. Событие является мне в одно и то же время нереальным и достоверным, воображаемым и несомненным. Мне кажется, что я продолжаю мой вчерашний разговор с императором, что я излагаю гипотезы и предположения. В то же время у меня сильное, положительное, неопровержимое ощущение совершившегося факта.

В течение утра начинают прибывать подробности того, что произошло в Белграде...

В половине первого Сазонов и Бьюкенен собираются у меня, чтобы переговорить о положении. После ленча наш разговор возобновляется. Основываясь на тостах, которыми обменялись император и президент, на взаимных декларациях двух министров иностранных дел, наконец, на ноте, сообщенной вчера агентством «Гаваса», я не колеблюсь высказаться за политику твердости.

— Но если эта политика должна привести нас к войне... — говорит Сазонов.

— Она приведет нас к войне, только если германские державы уже теперь решили применить силу, чтобы обеспечить себе гегемонию на Востоке. Твердость не исключает примирения. Но нужно, чтобы противная сторона согласилась договариваться и мириться. Вы знаете мое личное мнение о замыслах Германии. Австрийский ультиматум, мне кажется, служит началом опасного кризиса, который я предвижу уже давно. С сегодняшнего дня мы должны признать, что война может вспыхнуть с минуты на минуту. И эта перспектива должна быть на первом плане во всяком нашем дипломатическом действии.

Бьюкенен предполагает, что его правительство захочет остаться нейтральным: он боится поэтому, как бы Франция и Россия не были раздавлены Тройственным союзом.

Сазонов ему замечает:

— При настоящих обстоятельствах нейтралитет Англии равнялся бы самоубийству.

— Я в этом уверен, — грустно отвечает сэр Джорд. — Но я боюсь, что общественное мнение в нашей стране все еще плохо понимает, что требуют национальные интересы.

Я настаиваю на решающей роли, которую Англия может сыграть, чтобы унять воинственный пыл Германии, я ссылаюсь на мнение, которое четыре дня тому назад высказывал мне император Николай: Германия никогда не осмелится напасть на объединенные Россию, Францию и Англию иначе, как совершенно потеряв рассудок. Итак, необходимо, чтобы британское правительство высказалось в пользу нашего дела, которое является делом мира. Сазонов с жаром высказывается в том же смысле.

Бьюкенен обещает нам энергично поддерживать перед сэром Эдвардом Греем политику сопротивления германским притязаниям.

В три часа Сазонов нас покидает, чтобы отправиться на Елагин остров, где Горемыкин созывает Совет министров.

В восемь часов вечера я еду в Министерство иностранных дел, где Сазонов ведет переговоры с моим германским коллегой.

Через несколько минут я вижу, как выходит Пурталес, с красным лицом, со сверкающими глазами. Спор, должно быть, был горячим. Он уклончиво пожимает мне руку в то время, как я вхожу в кабинет министра.

Сазонов весь еще дрожит от спора, который он только что выдержал. У него нервные движения, сухой и прерывистый голос.

— Ну что же, — говорю я ему, — что произошло?..

— Как я предвидел, Германия вполне поддерживает дело Австрии. Ни одного слова примирения. Зато и я заявил весьма откровенно Пурталесу, что мы не оставим Сербию в одиночестве решать проблемы с Австрией. Наш разговор окончился в очень резком тоне.

— Ах, в очень резком?..

— Да... Знаете, что он осмелился сказать?.. Он меня упрекал, меня и всех русских, что мы не любим Австрии, что мы не совестимся тревожить последние дни ее почтенного императора. Я возражал: «Конечно, мы нелюбим Австрии... И почему стали бы мы ее любить?.. Она делала нам только зло. Что же касается ее почтенного императора, то если он еще носит корону на своей голове, так этим он обязан нам. Вспомните, как он нам изъявлял свою благодарность в 1855, в 1878, в 1908 годах... Упрекать нас в нелюбви к Австрии... Нет, в самом деле, это слишком...»

— Плохи дела. Если разговор между Петербургом и Берлином будет продолжаться таким образом, он долго не затянется. В самом непродолжительном времени мы увидим, как император Вильгельм поднимется в своих «сверкающих доспехах». Ради Бога, будьте сдержанны. Надо исчерпать все способы примирения. Не забывайте, что мое правительство правительство общественного мнения и что оно сможет активно поддерживать вас только в том случае, если общество будет за него. Наконец, подумайте о мнении Англии.

— Я сделаю все возможное, чтобы избежать войны. Но, как и вы, я очень обеспокоен оборотом, который принимают события.

— Могу ли я уверить мое правительство, что вы не дали еще приказания ни о каком военном мероприятии?..

— Ни о каком, я подтверждаю это. Мы только решили тайно вернуть на родину восемьдесят миллионов рублей, которые мы хранили в немецких банках.

Он прибавляет, что постарается добиться от графа Берхтольда продления срока переданного Сербии ультиматума, чтобы державы имели время составить себе мнение о юридической стороне конфликта и поискать путей примирения.

Русские министры соберутся завтра под председательством императора. Я советую Сазонову крайнюю осторожность в мнениях, которые он будет высказывать.

Нашего разговора было достаточно, чтобы дать отдых его нервам. И он отвечает очень положительно:

— Не бойтесь ничего... К тому же вы знаете благоразумие императора... Берхтольд доказал свою неправоту: мы должны заставить его взять на себя ответственность за то, что может последовать. Я считаю даже, что, если венский кабинет перейдет к действиям, сербы должны будут допустить захват их территории и ограничиться указанием цивилизованному миру на низость Австрии.

 

Суббота, 25 июля 1914 года

Вчера германские послы в Париже и Лондоне вручили французскому и британскому правительствам ноту, в которой заявляется, что австро-сербская ссора должна быть покончена исключительно между Веной и Белградом. Нота оканчивается такими словами: «Германское правительство горячо желает, чтобы конфликт был локализован, ибо всякое вмешательство третьей державы может... вызвать неисчислимые последствия».

Вот начинаются и приемы запугивания! В три часа пополудни Сазонов принимает меня вместе с Бьюкененом. Он объявляет, что сегодня утром происходило чрезвычайно важное совещание в Царском Селе под председательством императора и что его величество принял, в принципе, решение мобилизовать тринадцать армейских корпусов, которые предположительно назначены действовать против Австро-Венгрии.

Затем, обращаясь к Бьюкенену, он всеми силами, очень серьезно настаивает на том, чтобы Англия более не медлила перейти на сторону России и Франции, ввиду кризиса, ставящего на карту не только европейское равновесие, но даже свободу Европы. Я поддерживаю настояния Сазонова и, заканчивая дополнительным аргументом, указываю на портрет канцлера Горчакова, украшающий кабинет, в котором мы совещаемся.

— Вот здесь в июле 1870 года, дорогой сэр Джордж, князь Горчаков заявил вашему отцу (сэру Эндрю Бьюкенену, тогдашнему послу в России), который ему указывал на опасность германских честолюбивых замыслов: рост германс-кого могущества не представляет собою ничего, что могло бы беспокоить Россию. Пусть современная Англия не совершает той ошибки, которая так дорого стоила тогдашней России.

— Вы прекрасно знаете, что убеждаете того, кто уже убежден, — говорит Бьюкенен с жестом безнадежности.

С каждым часом волнение в публике возрастает. В прессе сделано сообщение: императорское правительство внимательно следит за развитием австро-сербского конфликта, который не может оставить Россию безучастной.

Почти в то же время Пурталес дает знать Сазонову, что Германия как союзница Австрии поддерживает, само собою разумеется, законные требования венского кабинета против Сербии.

Со своей стороны Сазонов советует сербскому правительству без промедления просить о посредничестве британского правительства.

В семь часов вечера я отправляюсь на Варшавский вокзал, чтобы проститься с Извольским, который поспешно возвращается к своему посту. На платформах большое оживление. Поезда донельзя нагружены офицерами и солдатами. Это уже пахнет мобилизацией. Мы быстро обмениваемся впечатлениями и делаем одинаковый вывод: на этот раз — это война.

Вернувшись в посольство, я узнаю, что император отдал приказ о подготовке мобилизации в Киевском, Одесском, Казанском и Московском военных округах. Кроме того, Петербург и Москва с их губерниями объявлены на военном положении. Наконец, лагерь в Красном Селе снят, и войска с сегодняшнего вечера отосланы обратно на зимние квартиры.

В половине девятого мой военный атташе, генерал де Лагиш, вызван в Красное Село для переговоров с великим князем Николаем Николаевичем и военным министром генералом Сухомлиновым.

 

Воскресенье, 26 июля 1914 года

Сегодня днем, когда я отправляюсь к Сазонову, мои впечатления несколько более благоприятны.

Он только что принял моего австро-венгерского коллегу графа Сапари и побудил его «к откровенному и честному объяснению».

Затем он прочел статью за статьей текст ультиматума, переданного в Белград, отмечая недопустимый, нелепый и оскорбительный характер главных статей. После этого он сказал самым дружеским тоном:

— Желание, которое породило этот документ, справедливо, если у вас не было иной цели, как защитить вашу территорию от происков сербских анархистов, но форма не может быть одобрена...

Он с жаром заключил:

— Возьмите назад ваш ультиматум, измените его редакцию, и я гарантирую благоприятный результат.

Сапари, казалось, был тронут, даже почти убежден этими словами; тем не менее он отстаивал точку зрения своего правительства.

Сегодня вечером Сазонов предложит Берхтольду начать непосредственные переговоры между Петербургом и Веной, чтобы условиться об изменениях, которые должны быть внесены в ультиматум.

Я поздравляю Сазонова с тем, что он так удачно вел разговор. Он отвечает:

— Я не откажусь от этой позиции. До последнего момента я буду стремиться к соглашению.

Затем, проводя рукой перед глазами, как если бы страшное видение возникло в его мыслях, он спрашивает меня дрожащим голосом:

— Откровенно, между нами, думаете ли вы, что можно было бы еще спасти дело мира?

— Если бы мы имели дело только с Австрией, у меня оставалась бы надежда... Но есть еще Германия; она обещала своей союзнице большой триумф самолюбия; она убеждена, что мы не осмелимся до конца противиться ей, что Тройственное согласие уступит, как оно уступало всегда. На этот раз мы не можем более уступать, под опасением не существовать более. Нам не избежать войны.

— Ах, мой дорогой посол, ужасно думать о том, что готовится.

 

Понедельник, 27 июля 1914 года

В официальных сферах день прошел спокойно: дипломатия методически продолжает свою работу.

Измученный телеграммами и визитами, удрученный тяжелыми мыслями, я отправляюсь перед обедом прокатиться на острова; я схожу с экипажа в тенистой и уединенной аллее, которая проходит вдоль Елагина дворца. Прелестная погода. Мягкий свет льется сквозь густые и блестящие ветви больших дубов. Ни единое дуновение ветра не колеблет листьев, но время от времени в воздухе встают влажные испарения, которые кажутся свежим дыханием растений и вод.

Мои выводы полны пессимизма. Какие бы усилия я ни делал, чтобы их опровергнуть, они неизменно возвращают меня к одному: война. Прошло время комбинаций и дипломатического искусства. В сравнении с отдаленными и глубокими причинами, которые вызвали нынешний кризис, происшествия последних дней ничего не значат. Нет более личной инициативы, не существует более человеческой воли, которая могла бы сопротивляться автоматическому действию выпущенных на свободу сил.

Мы, дипломаты, утратили всякое влияние на события; мы можем только пытаться их предвидеть и настаивать, чтобы наши правительства сообразовали с ними свое поведение.

Судя по агентским телеграммам, кажется, что моральное состояние во Франции — хорошее. Нет ни нервозности, ни безумства; спокойная и сильная уверенность, полная национальная солидарность. И подумать только, что это та же страна, которая вчера еще увлекалась скандалами процесса Кайо и гипнотизировала себя перед клоакой, раскрывавшейся в здании суда.

По всей России общественное мнение раздражено. Сазонов лавирует, и ему еще удается обуздывать прессу. Но все же он принужден давать журналистам немного пищи, чтобы успокоить их внезапный голод, и он поручил сообщить им: «Если угодно, направляйте удары на Австрию, но будьте умеренны по отношению к Германии».

 

Вторник, 28 июля 1914 года

В три часа дня я еду в Министерство иностранных дел. Бьюкенен совещается с Сазоновым.

Немецкий посол ожидает своей очереди, чтобы быть принятым. Я смело подхожу к нему:

— Ну что? Решили вы наконец успокоить вашу союзницу? Вы одни в состоянии заставить Австрию слушать благоразумные советы.

Он тотчас же возражает мне отрывистым голосом:

— Но это здесь должны успокоиться и перестать возбуждать Сербию...

— Я убежден, клянусь честью, что русское правительство совершенно спокойно и готово ко всем примирительным решениям. Но не просите у него, чтобы оно допустило уничтожение Сербии. Это значило бы просить у него невозможного.

Он бросает мне сухим тоном:

— Мы не можем покинуть нашу союзницу.

— Позвольте мне, не стесняясь, говорить с вами, мой дорогой коллега. Время достаточно серьезное, и я думаю, что мы достаточно друг друга уважаем, чтобы иметь право объясняться с полной откровенностью... Если через день, через два австро-сербский конфликт не будет улажен, то это — война, всеобщая война, катастрофа, какой мир, может быть, никогда не знал. И это бедствие еще может быть отвращено, потому что русское правительство миролюбиво, потому что британское правительство миролюбиво, потому что ваше правительство называет себя миролюбивым.

При этих словах Пурталес вспыхивает:

— Да, конечно, и я призываю Бога в свидетели: Германия миролюбива. Вот уже сорок три года, как мы охраняем мир Европы. В продолжение сорока трех лет мы считаем долгом чести не злоупотреблять своей силой. И нас сегодня обвиняют в желании возбудить войну... История докажет, что мы вполне правы и что наша совесть ни в чем не может нас упрекнуть.

— Разве мы уже в таком положении, что необходимо взывать к суду истории? Разве нет больше никакой надежды на спасение?

Волнение, которое охватывает Пурталеса, таково, что он не может более говорить. Его руки дрожат, его глаза наполняются слезами. Дрожа от сдерживаемого гнева, он повторяет:

— Мы не можем покинуть и не покинем нашу союзницу... Нет, мы ее не покинем.

В эту минуту английский посол выходит из кабинета Сазонова. Пурталес бросается туда с суровым видом и даже, проходя, не подает руки Бьюкенену.

— В каком он состоянии! — говорит мне сэр Джордж. — Положение еще ухудшилось... Я не сомневаюсь более, что Россия не отступит, она совершенно серьезна. Я умолял Сазонова не соглашаться ни на какую военную меру, которую Германия могла бы истолковать как вызов. Надо предоставить германскому правительству всю ответственность и всю инициативу нападения. Английское общественное мнение не допустит мысли об участии в войне иначе, как при условии, чтобы наступление исходило несомненно от Германии... Ради Бога, говорите в том же смысле с Сазоновым.

— Я иначе с ним и не говорю.

В этот момент вдруг входит австрийский посол. Он бледен. Сдержанность, которую он выказывает по отношению к нам, противоположна той гибкой и учтивой приветливости, которая ему привычна.

Бьюкенен и я, мы пытаемся заставить его говорить.

— Получили ли вы из Вены новости получше? Можете ли вы немного нас успокоить?

— Нет, я не знаю ничего нового... Машина катится.

Не желая более объясняться, он повторяет свою апокалиптическую метафору:

— Машина катится.

Понимая, что не стоит упорствовать, я выхожу с Бьюкененом. К тому же я хотел бы увидеть министра только после того, как он примет Пурталеса и Сапари.

Через четверть часа обо мне докладывают Сазонову. Он бледен и дрожит:

— Я вынес очень плохое впечатление, — говорит он, — очень плохое. Теперь ясно, что Австрия отказывается вести переговоры с нами и что Германия втайне ее подстрекает.

— Следовательно, вы ничего не могли добиться от Пурталеса?

— Ничего. Германия не может оставить Австрии. Но разве я требую, чтобы она ее оставила? Я просто прошу помочь мне разрешить кризис мирными способами... Впрочем, Пурталес более не владел собой, он не находил слов, он заикался, у него был испуганный вид. Откуда этот испуг?.. Ни вы, ни я — мы не таковы, мы сохраняем наше хладнокровие, наше самообладание.

— Пурталес сходит с ума потому, что тут действует его личная ответственность. Я боюсь, это он способствовал тому, что его правительство пустилось в эту ужасную авантюру, утверждая, будто Россия не выдержит удара и будто если, паче чаяния, она не уступит — то Франция изменит русскому союзу. Теперь он видит, в какую пропасть он низверг свою страну.

— Вы уверены в этом?

— Почти... Еще вчера Пурталес уверял нидерландского посланника и бельгийского поверенного в делах, что Россия капитулирует и что это будет триумфом для Тройственного Союза. Я знаю это из самого лучшего источника.

Сазонов делает унылый жест и сидит молча. Я возражаю:

— Со стороны Вены и Берлина жребий брошен. Теперь вы должны усиленно думать о Лондоне. Я умоляю вас не предпринимать никакой военной меры на немецком фронте и быть также очень осторожными на австрийском, пока Германия не открыла своей игры. Малейшая неосторожность с вашей стороны будет нам стоить содействия Англии.

— Я тоже так думаю, но наш штаб теряет терпение, и мне приходится с большим трудом его сдерживать.

Эти последние слова меня беспокоят; у меня является одна мысль:

— Как бы ни была серьезна опасность, как бы ни были слабы шансы на спасение, мы должны, вы и я, до пределов возможного пытаться спасти мир. Прошу вас принять во внимание, что я нахожусь в беспримерном для посла положении. Глава государства и глава правительства находятся в море; я могу сноситься с ними только с перерывами и самым ненадежным способом; к тому же, так как они только очень неполно знают положение, они не могут послать мне никаких инструкций. В Париже министерство лишено главы, его сношения с президентом и премьером столь же нерегулярны и недостаточны. Моя ответственность, таким образом, громадна. Поэтому я прошу вас согласиться на все меры, которые Франция и Англия предложат для того, чтобы сохранить мир.

— Но это невозможно!.. Как вы хотите, чтобы я заранее согласился на меры, не зная ни их цели, ни условий?..

— Я уже сказал вам, что мы должны испробовать все вплоть до невозможного, чтобы отвратить войну. Я настаиваю поэтому на моей просьбе.

После короткого колебания он мне отвечает:

— Ну что же, да, я согласен.

— Я смотрю на ваше обязательство как на официальное и телеграфирую о нем в Париж.

— Вы можете об этом телеграфировать.

— Благодарю, вы снимаете с моей совести большую тяжесть.

 

Среда, 29 июля 1914 года

Пролог драмы, мне кажется, приближается к последней сцене.

Вчера вечером правительство Австро-Венгрии отдало приказ об общей мобилизации армии; венский кабинет, таким образом, отказывается от прямых переговоров, которые ему предлагало русское правительство.

Сегодня днем, около трех часов, Пурталес заявил Сазонову, что, если Россия не прекратит немедленно своих военных приготовлений, Германия также мобилизует свою армию. Сазонов ответил ему, что приготовления русского штаба вызваны упорной непримиримостью венского кабинета и тем фактом, что восемь австро-венгерских корпусов находятся уже в готовности к войне.

В одиннадцать часов вечера Николай Александрович Базили, вице-директор канцелярии Министерства иностранных дел, является ко мне в посольство; он приходит сообщить, что повелительный тон, в котором сегодня днем высказался германский посол, побудил русское правительство: во-первых, приказать сегодня же ночью мобилизацию тринадцати корпусов, назначенных действовать против Австро-Венгрии, и, во-вторых, начать тайно общую мобилизацию.

Последние слова заставляют меня привскочить.

— Разве невозможно ограничиться, хотя бы временно, частичной мобилизацией?

— Нет! Вопрос только что основательно обсуждался в совещании наших самых высоких военачальников. Они признали', что при нынешних обстоятельствах русское правительство не имеет выбора между частичной и общей мобилизацией, так как частичная мобилизация не будет технически исполнима без общей мобилизации. Следовательно, если бы мы сегодня ограничились мобилизацией тринадцати корпусов, назначенных действовать против Австрии, и если бы завтра Германия решила военной силой поддержать свою союзницу, мы оказались бы не в состоянии защитить себя со стороны Польши и Восточной Пруссии... Разве Франция не заинтересована так же, как и мы, в том, чтобы мы могли быстро выступить против Германии?..

— Вы указываете здесь на весьма важные соображения. Тем не менее я считаю, что ваш штаб не должен принимать никаких мер раньше, чем он свяжется с французским штабом. Будьте добры сказать от меня г-ну Сазонову, что я обращаю самое серьезное внимание его на этот пункт и что я хотел бы получить ответ в течение ночи.

(Точная хронология событий обязывает меня сослаться здесь на документ, который увидел свет только шесть месяцев спустя.)

В этот день 29 июля император Николай, следуя побуждениям своего сердца и не испытывая желания с кем-либо посоветоваться, направил императору Вильгельму телеграмму с предложением передать решение австро-сербского спора на рассмотрение Гаагского трибунала. Если бы кайзер всего лишь принял предложение об арбитраже, то война могла быть самым определенным образом предотвращена; но он даже не ответил на предложение царя.

События затем приняли такое бурное развитие, что Николай II не стал информировать Сазонова о своей личной инициативе, которую, как он считал, он был обязан предпринять.

 

Четверг, 30 июля 1914 года

Едва Базили вернулся в Министерство иностранных дел, как Сазонов просит меня по телефону прислать ему моего первого секретаря Шамбрена «для крайне неотложного сообщения». В то же время мой военный атташе генерал де Лагиш вызван в Генеральный штаб. Уже три четверти первого часа ночи.

Император Николай, который вечером получил личную телеграмму от императора Вильгельма, действительно решил отсрочить общую мобилизацию, так как Вильгельм утверждает, что «он старается всеми силами способствовать непосредственному соглашению между Австрией и Россией». Царь принял это решение своею личною властью, несмотря на сопротивление генералов, которые лишний раз представили ему неудобство, даже опасность частичной мобилизации. Итак, я сообщаю в Париж только о мобилизации тринадцати русских корпусов, назначенных действовать против Австрии.

Сегодня утром газеты сообщают, что австро-венгерская армия вчера вечером начала нападение на Сербию бомбардировкой Белграда.

Новость, тотчас же распространившаяся в публике, вызывает сильное волнение. Со всех сторон мне телефонируют, чтобы спросить, не знаю ли я подробностей о событии, решила ли Франция поддержать Россию и т.д. Оживленные группы на улицах. И перед моими окнами на набережной Невы четыре мужика, которые выгружают дрова, прерывают работу, чтобы послушать своего хозяина, который читает им газету. Затем они все пятеро долго разговаривают с серьезными жестами и возмущенными лицами. Рассуждение заканчивается крестным знамением.

В два часа дня Пурталес отправляется в Министерство иностранных дел. Сазонов, который немедленно его принимает, с первых же слов догадывается, что Германия не хочет произнести в Вене сдерживающего слова, которое бы спасло мир.

Поведение Пурталеса слишком красноречиво: он потрясен, потому что замечает теперь последствия непримиримой политики, орудием, если не подстрекателем, которой он был; он предвидит неминуемую катастрофу и изнемогает под тяжестью ответственности.

— Ради Бога, — говорит он Сазонову, — сделайте мне какое-нибудь предложение, которое бы я мог передать своему правительству. Это моя последняя надежда.

Сазонов немедленно сочиняет следующую искусную формулу: «Если Австрия, признавая, что австро-сербский вопрос принял общеевропейский характер, объявит себя готовой вычеркнуть из своего ультиматума пункты, которые наносят ущерб Сербии, Россия обязывается прекратить свои военные приготовления».

Удрученный, с мрачным взглядом, заикающийся Пурталес уходит нетвердыми шагами.

Час спустя Сазонова принимают в Петергофском дворце, чтобы тот сделал доклад императору. Он находит монарха расстроенным телеграммой, которую император Вильгельм отправил ему ночью и тон которой звучит угрозой:

«Если Россия мобилизуется против Австро-Венгрии, миссия посредника, которую я принял по твоей настоятельной просьбе, будет чрезвычайно затруднена, если не совсем невозможна. Вся тяжесть решения ложится на твои плечи, которые должны будут нести ответственность за войну или за мир».

Прочитав телеграмму, Сазонов делает жест отчаяния:

— Нам не избежать более войны. Германия явно уклоняется от посредничества, которого мы от нее просим, и хочет только выиграть время, чтобы закончить втайне свои приготовления. При этих условиях я не думаю, чтобы ваше величество могло более откладывать приказ об общей мобилизации.

Очень бледный император с судорогой в горле ему отвечает:

— Подумайте об ответственности, которую вы советуете мне принять! Подумайте о том, что дело идет о посылке тысяч и тысяч людей на смерть!

Сазонов возражает:

— Если война вспыхнет, ни совесть вашего величества, ни моя не смогут ни в чем нас упрекнуть. Вы и ваше правительство сделали все возможное, чтобы избавить мир от этого ужасного испытания... Но сегодня я убежден, что дипломатия окончила свое дело. Отныне надо думать о безопасности империи. Если ваше величество остановит наши приготовления к мобилизации, то этим удастся только расшатать нашу военную организацию и привести в замешательство наших союзников. Война, невзирая на это, все же вспыхнет в час, желательный для Германии, и застанет нас в полном расстройстве.

После минутного размышления император произносит решительным голосом:

— Сергей Дмитриевич, пойдите телефонируйте начальнику Главного штаба, что я приказываю произвести общую мобилизацию.

Сазонов спускается в вестибюль дворца, где находится телефонная будка, и передает генералу Янушкевичу приказ императора.

Часы показывают ровно четыре часа.

Броненосец «Франция», на котором находится президент и премьер, прибыл вчера в Дюнкерк, уклонившись от посещения Копенгагена и Христиании.

В шесть часов я получаю телеграмму, отправленную из Парижа сегодня утром и подписанную Вивиани. Подтвердив лишний раз мирные намерения французского правительства и возобновив свои советы об осторожности русскому правительству, Вивиани прибавляет: Франция решила исполнить все обязательства союзного договора.

Я отправляюсь объявить об этом Сазонову, который чрезвычайно просто отвечает мне: — Я был уверен во Франции.

 

Пятница, 31 июля 1914 года

Приказ об общей мобилизации опубликован на рассвете. Во всем городе, как в простонародных частях города, так и в богатых и аристократических, единодушный энтузиазм.

На площади Зимнего дворца, перед Казанским собором раздаются воинственные крики «ура».

Император Николай и император Вильгельм продолжают свой разговор по телеграфу. Царь телеграфировал сегодня утром кайзеру:

«Мне технически невозможно остановить военные приготовления. Но пока переговоры с Австрией не будут прерваны, мои войска воздержатся от всяких наступательных действий. Я даю тебе в этом мое честное слово». На что император Вильгельм ответил: «Я дошел до крайних пределов возможного в моем старании сохранить мир. Поэтому не я понесу ответственность за ужасные бедствия, которые угрожают теперь всему цивилизованному миру. Только от Тебя теперь зависит отвратить их. Моя дружба к Тебе и Твоей империи, завещанная мне дедом, всегда для меня священна, и я был верен России, когда она находилась в беде во время последней войны. В настоящее время Ты еще можешь спасти мир Европы, если остановишь военные мероприятия».

Сазонов, по-прежнему желающий привлечь на свою сторону английское общественное мнение и готовый до последней минуты делать все возможное, чтобы предотвратить войну, принимает, без возражений, некоторые изменения, которые сэр Эдуард Грей просит его внести в предложение, удивившее вчера берлинский кабинет. Вот новый текст:

«Если Австрия согласится остановить продвижение своих армий на сербской территории и если, признавая, что австро-сербский конфликт принял характер вопроса, имеющего общеевропейское значение, она допустит, чтобы великие державы обсудили удовлетворение, которое Сербия могла бы предложить правительству Австро-Венгрии, не умаляя своих прав суверенного государства и своей независимости, Россия обязуется сохранить выжидательное положение».

В три часа дня германский посол испрашивает аудиенцию у императора, который просит его немедленно приехать в Петергоф.

Принятый самым приветливым образом, Пурталес ограни-чивается тем, что развивает мысль, изложенную в последней телеграмме кайзера: «Германия всегда была лучшим другом России... Пусть император Николай согласится отменить свои военные мероприятия, и спокойствие мира будет спасено...»

Царь отвечает, указывая на значение средств к примирению, которые предложение Сазонова, дополненное Греем, еще предоставляет для почетного улаживания конфликта.

В одиннадцать часов вечера в Министерстве иностранных дел докладывают о приезде Пурталеса. Принятый тотчас же, он заявляет Сазонову, что, если в течение двенадцати часов Россия не остановит своих мобилизационных мер как на германской, так и на австро-венгерской границе, вся германская армия будет мобилизована.

Затем, глядя на часы, которые показывают двадцать пять минут двенадцатого, он прибавляет:

— Срок окончится завтра в полдень.

Не давая Сазонову времени сделать какое-нибудь замечание, он говорит дрожащим торопливым голосом:

— Согласитесь на демобилизацию!.. Согласитесь на демобилизацию!.. Согласитесь на демобилизацию!..

Сазонов очень спокойно отвечает:

— Я могу только подтвердить вам то, что вам сказал его величество император. Пока будут продолжаться переговоры с Австрией, пока останется хоть один шанс на предотвращение войны, мы не будем нападать. Но нам технически невозможно демобилизоваться, не расстраивая всей военной организации. Это соображение, законность которого не может оспаривать даже ваш штаб.

Пурталес уходит с жестом отчаяния.

 

Суббота, 1 августа 1914 года

В течение вчерашнего дня император Вильгельм объявил, что Германия находится в состоянии «угрозы войны». Объявление «угрозы войны» означает немедленный призыв резервистов и закрытие границ. Если это не официальная мобилизация, то, во всяком случае это прелюдия к войне и первый шаг к ее началу.

Получив эти новости, царь телеграфировал кайзеру:

«Я понимаю, что ты вынужден мобилизоваться, но я хотел бы иметь от тебя ту же самую гарантию, которую сам дал тебе — что эти меры не означают войны и что мы продолжим наши переговоры, чтобы спасти всеобщий мир, столь дорогой для наших сердец. С Божьей помощью наша продолжительная и испытанная временем дружба будет в состоянии предотвратить кровопролитие. С верой в это я жду от тебя ответа».

Срок, назначенный германским ультиматумом, истекает сегодня в полдень; только в семь часов вечера Пурталес является в Министерство иностранных дел.

Очень красный, с распухшими глазами, задыхающийся от волнения, он торжественно передает Сазонову объявление войны, которое оканчивается следующей театральной и лживой фразой: «Его величество император, мой августейший монарх, от имени империи принимает вызов и считает себя находящимся в состоянии войны с Россией».

Сазонов ему отвечает:

— Вы проводите здесь преступную политику. Проклятие народов падет на вас.

Затем, читая громким голосом объявление войны, он с изумлением видит там, в скобках, два варианта, имеющие, впрочем, очень мало значения. Так, после слов «Россия, отказавшись воздать должное...» написано «не считая нужным ответить...» И далее, после слов «Россия, обнаружив этим отказом...» стоит «этим положением...» Вероятно, эти варианты были указаны из Берлина и по недосмотру, или по поспешности переписчика, были, как тот, так и другой, вставлены в официальный текст.

Пурталес до такой степени поражен, что не успевает объяснить эту странность формы, которая навечно делает смешным исторический документ, кладущий начало стольким бедствиям. Когда чтение окончено, Сазонов повторяет:

— Вы совершаете здесь преступление!

— Мы защищаем нашу честь!

— Ваша честь не была затронута. Вы могли одним словом предотвратить войну — вы не хотите этого. Во всем, что я пытался сделать с целью спасти мир, я не встретил с вашей стороны ни малейшего содействия. Но существует Божий суд!..

Пурталес отвечает глухим голосом, с растерянным взглядом:

— Это правда... Существует!

Он бормочет еще несколько непонятных слов и, весь дрожа, направляется к окну, которое находится справа от входной двери, против Зимнего дворца. Там он прислоняется к подоконнику и вдруг разражается рыданиями.

Сазонов пытается его успокоить, слегка похлопывая по спине. Пурталес бормочет:

— Вот результат моего пребывания здесь...

Затем внезапно он бросается к двери, которую с трудом отворяет, так дрожат его руки, и выходит, бормоча:

— Прощайте!.. Прощайте!..

Несколько минут спустя я вхожу к Сазонову, который описывает мне всю сцену. Он сообщает мне, сверх того, что Бьюкенен испросил аудиенцию у императора, дабы передать ему личную телеграмму своего монарха. В этой телеграмме король Георг обращается с последним призывом к миролюбию царя и умоляет его продолжать примирительные попытки. Эта просьба бесцельна с тех пор, как Пурталес передал объявление войны. Император тем не менее примет Бьюкенена сегодня вечером в одиннадцать часов.

 

Воскресенье, 2 августа 1914 года

Общая мобилизация французской армии. Телеграфный приказ дошел до меня сегодня в два часа ночи.

Итак, жребий брошен... Доля разума, который управляет народами, так мала, что достаточно было недели, чтобы вызвать всеобщее безумие... Я не знаю, как история будет судить дипломатические действия, в которых я участвовал вместе с Сазоновым и Бьюкененом; но мы, все трое, имеем право утверждать, что добросовестно сделали все зависевшее от нас с целью спасти мир всего мира, не соглашаясь, однако, принести в жертву два других блага, еще более ценных: независимость и честь родины.

В продолжение этой решительной недели работа моего посольства была очень тяжела: ночи были не менее заняты работой, чем дни. Сотрудники были полны рвения и хладнокровия. Я нашел во всех — в моем советнике Дульсе, в моих военных атташе генерале де Лагише и майоре Верлене, в моих секретарях Шамбрене, Жантиле, Дюлонге и Робьене — содействие столь же активное и разумное, сколько душевное и усердное.

Сегодня в три часа дня я отправляюсь в Зимний дворец, откуда, согласно обычаю, император должен объявить манифест своему народу. Я единственный иностранец, допущенный к этому торжеству как представитель союзной державы.

Зрелище великолепное. В громадном Георгиевском зале, который идет вдоль набережной Невы, собрано пять или шесть тысяч человек. Весь двор в торжественных одеждах, все офицеры гарнизона в походной форме. Посередине зала помещен алтарь, и туда из храма на Невском проспекте перенесли чудотворную икону Казанской Божьей Матери. В 1812 году фельдмаршал князь Кутузов, отправляясь к армии в Смоленск, долго молился перед этой иконой.

В благоговейной тишине императорский кортеж проходит через зал и становится слева от алтаря. Император приглашает меня занять место около него, желая таким образом, говорит он мне, «засвидетельствовать публично уважение верной союзнице, Франции».

Божественная служба начинается тотчас же, сопровождаемая мощными и патетическими песнопениями православной литургии. Николай II молится с горячим усердием, которое придает его бледному лицу поразительное выражение глубокой набожности. Императрица Александра Федоровна стоит рядом с ним, неподвижно, с высоко поднятой головой, с лиловыми губами, с остановившимся взглядом стеклообразных зрачков; время от времени она закрывает глаза, и ее посиневшее лицо напоминает маску.

После окончания молитв дворцовый священник читает манифест царя народу — простое изложение событий, которые сделали войну неизбежной, красноречивый призыв к национальной энергии, прошение о помощи Всевышнего и т.д. Затем император, приблизясь к алтарю, поднимает правую руку над Евангелием, которое ему подносят. Он так серьезен и сосредоточен, как если бы собирался приобщиться Святых Тайн. Медленным голосом, подчеркивая каждое слово, он заявляет:

— Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле.

Громкое «ура» отвечает на это заявление, скопированное с клятвы, которую император Александр I произнес в 1812 году. В течение приблизительно десяти минут во всем зале стоит неистовый шум, который вскоре усиливается криками толпы, собравшейся вдоль Невы.

Внезапно, с обычной стремительностью, великий князь Николай, генералиссимус русских армий, бросается ко мне и целует, почти задушив меня. Тогда энтузиазм усиливается, раздаются крики: «Да здравствует Франция! Да здравствует Франция!»

Сквозь шум, приветствующий меня, я с трудом прокладываю себе путь позади монарха и пробираюсь к выходу.

Наконец я выхожу на площадь Зимнего дворца, где теснится бесчисленная толпа с флагами, знаменами, иконами, портретами царя.

Император появляется на балконе. Мгновенно все опускаются на колени и поют русский гимн. В эту минуту царь для них действительно самодержец, посланный Богом, военный, политический и религиозный вождь своего народа, неограниченный владыка их душ и тел.

В то время как я возвращаюсь в посольство, под впечатлением от этого грандиозного зрелища, я не могу не вспомнить о злополучном дне 9 января 1905 года, когда население Петербурга, предводительствуемое священником Гапоном и предшествуемое, как и сегодня, святыми иконами, собралось перед Зимним дворцом, чтобы умолять своего батюшку-царя, — и тогда в него стреляли.

 

Понедельник, 3 августа 1914 года

Министр внутренних дел, Николай Алексеевич Маклаков, утверждает, что мобилизация на всей территории империи происходит с полной правильностью и при сильном подъеме патриотизма.

Я на этот счет не имел никаких опасений, самое большее, чего я опасался, — нескольких местных инцидентов.

Один из моих осведомителей Б., который вращается в прогрессивных кругах, говорит мне:

— В этот момент нечего опасаться ни забастовки, ни беспорядков. Национальный порыв слишком силен... Да и руководители социалистических партий на всех заводах проповедовали покорность военному долгу; к тому же они убеждены, что эта война приведет к торжеству пролетариата.

— Торжество пролетариата... даже в случае победы?..

— Да, потому что война заставит слиться все социальные классы; она приблизит крестьянина к рабочему и студенту; она лишний раз выведет на свет нечестность нашей бюрократии, что заставит правительство считаться с общественным мнением; она введет, наконец, в дворянскую офицерскую касту свободомыслящий и даже демократический элемент, свойственный офицерам запаса. Этот элемент уже сыграл большую политическую роль во время войны в Маньчжурии... Без него военные мятежи 1905 года не были бы возможны.

— Сначала будем победителями... Потом увидим.

Председатель Думы, Михаил Владимирович Родзянко,

также говорит со мной в самом успокоительном тоне, возможном сегодня.

— Война, — говорит он, — внезапно положила конец всем нашим внутренним раздорам. Во всех думских партиях помышляют только о войне с Германией. Русский народ не испытывал подобного патриотического подъема с 1812 года.

Великий князь Николай Николаевич назначен главнокомандующим, временно, так как император предоставляет себе право в более подходящий момент принять личное командование своими войсками.

Это назначение послужило причиною очень оживленных дискуссий в совещании, которое его величество имел со своими министрами. Император хотел немедленно стать во главе войск. Горемыкин, Кривошеин, адмирал Григорович и в особенности Сазонов с почтительной настойчивостью напомнили ему, что он не должен рисковать своим престижем и своей властью, предводительствуя в войне, которая обещает быть очень тяжелой, очень опасной и начало которой очень неопределенно.

— Надо быть готовым, к тому, — сказал Сазонов, — что мы будем отступать в течение первых недель. Ваше величество не должно подвергать себя критике, которую это отступление тотчас вызовет в народе и даже в армии.

Император привел в пример своего предка Александра I в 1805 и в 1812 годах. Сазонов основательно возразил:

— Пусть ваше величество соблаговолит перечитать мемуары и переписку того времени. Вы увидите там, как ваш августейший предок был порицаем и осуждаем за то, что принял личное командование действиями. Вы увидите там описание всех бед, которых можно было бы избежать, если б он остался в столице, чтобы пользоваться своей верховной властью.

Император кончил тем, что согласился с этим мнением.

Генерал Сухомлинов, военный министр, который уже давно добивался высокого поста главнокомандующего, взбешен тем, что ему предпочли великого князя Николая Николаевича. И, к несчастью, это человек, который будет за себя мстить...

 

Вторник, 4 августа 1914 года

Вчера Германия объявила войну Франции.

Общая мобилизация производится быстро и без малейших эксцессов во всей России. Первоочередные части даже выиграли пять или шесть часов в сравнении с расписанием.

Сазонов, бескорыстие и честность которого я часто раньше имел случай оценить, показал себя в это последнее время в таком виде, который возвышает его еще больше. В нынешнем кризисе он видит не только политическую проблему, которая должна быть решена, но также и, главным образом, проблему моральную, в которой замешана даже религия. Над всей его работой господствуют тайные влечения его совести и его убеждений. Несколько раз он мне говорит:

— Эта политика Австрии и Германии столь же преступна, сколь и бессмысленна: она не заключает в себе ни малейшего элемента нравственности, она оскорбляет все божественные законы.

Сегодня утром, видя его изнемогающим от усталости, с темными кругами под глазами, я спрашиваю у него, как он может переносить такую работу при его слабом здоровье; он мне отвечает:

— Господь поддерживает меня.

Весь день перед посольством проходили шествия, с флагами, иконами, криками: «Да здравствует Франция! Да здравствует Франция!»

Толпа очень смешанная: рабочие, священники, крестьяне, студенты, курсистки, прислуга, мелкие чиновники и т.д. Энтузиазм кажется искренним. Но в этих манифестациях, столь многолюдных и появляющихся через такие правильные промежутки времени, какую часть инициативы надо приписать полиции?..

Я ставлю себе этот вопрос сегодня вечером, около десяти часов, когда мне докладывают, что толпа народа бросилась на германское посольство и разграбила его до основания.

Расположенное на главной площади города, между Исаакиевским собором и Мариинским дворцом, германское посольство представляет собою колоссальное здание: массивный фасад из финляндского гранита, тяжелые архитравы, циклопическая каменная кладка. Два громадных бронзовых коня на крыше, которых держат в поводьях гиганты, окончательно подавляют здание. Отвратительное как произведение искусства, строение это очень символично: оно утверждает с грубой и явной выразительностью желание Германии преобладать над Россией.

Чернь наводнила здание, била стекла, срывала обои, протыкала картины, выбросила в окно всю мебель, в том числе мрамор и бронзу эпохи Возрождения, которые составляли прелестную личную коллекцию Пурталеса. А в конце нападавшие сбросили на тротуар конную группу, которая возвышалась над фасадом. Разграбление продолжалось более часу под снисходительными взорами полиции.

Этот акт вандализма, будет ли он иметь также символическое значение? Предвещает ли он падение германского влияния в России?

Мой австрийский коллега Сапари находится еще в Петербурге, не понимая, почему его правительство так мало торопится прервать сношения с русским правительством.

 

Среда, 5 августа 1914 года

Петербургская французская колония служит сегодня торжественную мессу во французской церкви Богоматери, чтобы призвать благословение небес на наши войска.

В пять часов утра Бьюкенен телефонировал мне, что получил ночью телеграмму из английского министерства иностранных дел, извещающую его о вступлении Англии в войну. Поэтому я приказываю присоединить к французскому и русскому флагам, украшающим алтарь, и британский флаг.

В церкви я сажусь на мое обычное кресло, в правом проходе.

Бьюкенен почти одновременно приезжает и говорит мне с глубоким чувством:

— Мой союзник... Мой дорогой союзник...

В центре в первом ряду стоят два кресла — одно для Белосельского, генерал-адъютанта его величества, представляющего особу государя императора, другое — для генерала Крупенского, состоящего при великом князе Николае Николаевиче, представителя верховного главнокомандующего.

В левом проходе собрались все русские министры, а позади них — человек сто должностных лиц, офицеров и проч.

Вся церковь полна народу и благоговейно сосредоточена.

На лице каждого вновь входящего я читаю то же радостное удивление. Вывешенный Union Jack показывает всем, что Англия отныне наша союзница.

Эти флаги трех наций красноречиво гармонируют друг с другом, составленные из одинаковых цветов — синего, белого и красного — они выражают, поразительным и живописным образом, солидарность трех народов, вступивших в коалицию.

В конце мессы хор поет последовательно:

Domine, salvam fac Respublicam!

Domine, salvam fac Imperatorem Nicolaum!

Domine, salvam fac Regem Britannicum!*

(Господи, спаси Республику!

Господи, спаси императора Николая!

Господи, спаси короля Британии! (лат.))

При выходе из церкви Сазонов говорит, что государь просит меня приехать к нему сегодня же в Петергоф.

Приехав в три часа дня в маленький загородный дворец Александрию, я был немедленно введен в кабинет его величества.

Согласно этикету, я оделся в полную парадную форму. Но церемониал приема упрощен: со мною церемониймейстер, для сопровождения от Петербурга до Петергофа, адъютант, чтобы доложить обо мне, и неизбежный скороход императорского двора в костюме XVIII века.

Кабинет царя, расположенный во втором этаже, освещен широкими окнами, из которых, насколько хватает глаз, открывается вид на Финский залив. Два стола, заваленных бумагами, диван, шесть кожаных кресел, несколько гравюр с военными сюжетами — составляют всю обстановку. Император, в походной форме, принимает меня стоя.

— Я хотел, — говорит он мне, — выразить вам всю свою благодарность, все свое удивление перед вашей страной. Показав себя столь верной союзницей, Франция дала миру незабвенный пример патриотизма и верности. Передайте, прошу вас, правительству Республики мою самую сердечную благодарность.

Последнюю фразу он произносит проникновенным и слегка дрожащим голосом, изобличающим его волнение. Я отвечаю:

— Правительство Республики будет очень тронуто благодарностью вашего величества. Оно заслужило ее той быстротой и решительностью, с которыми выполнило свой союзнический долг, когда убедилось, что дело мира непоправимым образом погублено. В этот день оно не колебалось ни одного мгновения. И с тех пор я мог передавать вашим министрам лишь слова поддержки уверения в солидарности.

— Я знаю... Впрочем, я всегда верил слову Франции.

Мы говорим затем о завязывающейся борьбе. Император

предвидит, что она будет очень жестокой, очень долгой, очень опасной.

— Нам нужно вооружиться мужеством и терпением. Что касается меня, то я буду бороться до самого конца. Для того чтобы достичь победы, я пожертвую всем, вплоть до последнего рубля и солдата. Пока останется хотя один враг на русской земле или на земле Франции — до тех пор я не заключу мира.

Самым простым, самым спокойным и ровным голосом делает он мне это торжественное заявление. Какая-то странная смесь в его голосе и особенно в его взгляде — решимости и кротости, чего-то одновременно непоколебимого и пассивного, смутного и определенного, как будто он выражает не свою личную волю, но повинуется скорее некоей внешней силе, велению Промысла или Рока.

Не будучи, со своей стороны, таким фаталистом, как он, я указываю ему со всей настойчивостью, на которую только способен, какой ужасной опасности должна подвергнуться Франция в первую фазу войны:

— Французской армии придется выдержать ужасающий натиск двадцати пяти германских корпусов. Потому я умоляю ваше величество предписать вашим войскам перейти в немедленное наступление — иначе французская армия рискует быть раздавленной, и тогда вся масса германцев обратится против России.

Он отвечает, подчеркивая каждое слово:

— Как только закончится мобилизация, я дам приказ идти вперед. Мои войска рвутся в бой. Наступление будет вестись со всею возможною силой. Вы ведь, впрочем, знаете, что великий князь Николай Николаевич обладает необычайной энергией.

Император затем расспрашивает меня о разных вопросах военной техники, о наличном составе германской армии, о согласованных планах русского и английского генеральных штабов, о взаимодействии английской армии и флота, о предполагаемой позиции, которую займут Италия и Турция, и т.д. — все о вопросах, которые, мне кажется, он изучил до тонкости.

Уже целый час длится аудиенция. Вдруг император смолкает. Он как будто в затруднении и смотрит на меня серьезным взглядом в несколько неловкой позе, делая руками нерешительное движение. Потом внезапно заключает меня в объятия, говоря:

— Господин посол, позвольте мне в вашем лице обнять мою дорогую и славную Францию.

Из скромного коттеджа Александрия я отправляюсь в роскошный дворец Знаменка, который находится совсем близко и в котором живет великий князь Николай Николаевич.

Главнокомандующий принимает меня в просторном кабинете, где все столы покрыты разложенными картами. Он идет мне навстречу быстрыми и решительными шагами и, как три дня тому назад в Зимнем дворце, обнимает, почти раздавив мне плечи.

— Господь и Жанна д'Арк с нами! — восклицает он. — Мы победим. Разве не Провидению угодно было, чтобы война разгорелась по такому благородному поводу? И чтобы наши народы отозвались на приказ о мобилизации с таким энтузиазмом? Чтобы обстоятельства так нам благоприятствовали?

Я, как могу лучше, приспособляюсь к этому военному и мистическому красноречию, наивная форма которого не мешает мне чувствовать его бодрость; тем не менее я остерегся бы призывать Жанну д'Арк, потому что теперь дело идет не о том, чтобы изгнать англичан из Франции, но привлечь их туда — и как можно скорее.

Без предисловий я приступаю к вопросу самому важному из всех:

— Через сколько дней, ваше высочество, вы перейдете в наступление?

— Я прикажу наступать, как только эта операция станет выполнимой, и я буду атаковать основательно. Может быть, я даже не буду ждать, когда завершится сосредоточение войск. Как только я почувствую себя достаточно сильным, тут же начну нападение. Это случится, вероятно, 14 августа.

Затем он объясняет мне свой общий план движений: 1) группа, действующая на прусском фронте; 2) группа, действующая на галицийском фронте; 3) масса в Польше, назначенная броситься на Берлин, как только войскам на юге удастся «зацепить» и «зафиксировать» неприятеля.

В то время как он, водя пальцем по карте, излагает мне свои планы, вся его фигура выражает суровую энергию. Его решительные и произносимые с ударением слова, блеск глаз, нервные движения, его строгий, сжатый рот, его гигантский рост олицетворяют величавую и увлекательную смелость, которая была главным качеством великих русских полководцев, Суворова и Скобелева.

В Николае Николаевиче есть что-то грандиозное, что-то вспыльчивое, деспотическое, непримиримое, и оно наследственно связывает его с московскими воеводами XV и XVI веков. И разве не общее у него с ними простодушное благочестие, суеверное легковерие, горячая и сильная жажда жизни? Какова бы ни была ценность этого исторического сближения, я имею право утверждать, что великий князь Николай Николаевич — чрезвычайно благородный человек, и что высшее командование русскими армиями не могло быть поручено ни более верным, ни более сильным рукам.

В конце разговора он говорит мне:

— Будьте добры передать генералу Жоффру самое горячее приветствие и уверение в моей полной вере в победу. Скажите ему также, что я прикажу рядом с моим значком главнокомандующего носить значок, который он мне подарил два года назад, когда я присутствовал на маневрах во Франции.

После этого, с силой пожимая мне руки, он проводил меня до двери:

— А теперь, — воскликнул он, — на милость Божью...

В половине шестого я вновь занял место в императорском поезде, который доставил меня обратно в Петербург.

В этот же вечер немецкая армия вступила на территорию Бельгии.

 

Четверг, 6 августа 1914 года

Мой австро-венгерский коллега Сапари передает сегодня утром Сазонову объявление войны. Декларация указывает на две причины: 1) положение, занятое русским правительством в австро-сербском конфликте; 2) тот факт, что, согласно сообщению берлинского кабинета, Россия сочла себя вынужденной начать неприятельские действия по отношению к Германии.

Немцы проникают в Западную Польшу. Третьего дня они заняли Калиш, Ченстохов и Бендин. Это быстрое продвижение вперед показывает, насколько русский Генеральный штаб был прав в 1910 году, когда он отодвинул на сотню километров к востоку свои пограничные гарнизоны и свою зону сосредоточения — мера, которая вызывала такую оживленную критику во Франции.

В полдень я еду в Царское Село, где буду завтракать у великого князя Павла Александровича и его морганатической супруги графини Гогенфельзен, с которой я поддерживаю в течение многих лет дружеские отношения.

В течение всей поездки мой автомобиль догонял и затем проезжал мимо пехотных полков, находившихся на марше с полным полевым снаряжением. За каждым полком нескончаемой вереницей следовали транспортные средства, фургоны с боеприпасами, багажные повозки, грузовые средства передвижения армейских технических служб, санитарные повозки, военно-полевые кухни, телеги, линейки, крестьянские повозки и т.п. Транспортные средства следовали одно за другим в полнейшем беспорядке; иногда они съезжали с колеи и пересекали поля, натыкаясь друг на друга и создавая такую красочную неразбериху, что напоминали нашествие азиатской орды. Пехотинцы выглядели прекрасно, хотя их походу мешали дожди и дорожная грязь. Большое число женщин присоединилось к армейской колонне, чтобы сопроводить мужей до первого привала и там в последний раз попрощаться с ними. Некоторые женщины несли на руках своих детей. Вид одной из них весьма тронул меня. Она была очень молодой, с нежным лицом и красивой шеей. Красно-белый головной платок был повязан на ее светлых волосах, а кожаный пояс стягивал на ее талии сарафан из синей хлопчатобумажной ткани. К груди она прижимала младенца. По мере своих сил она старалась не отставать от шагавшего в конце колонны солдата, красивого парня с загорелым лицом и с развитой мускулатурой тела. Они ничего не говорили, но шли, не спуская друг с друга любящих, полных душевного мучения глаз. Я видел, как трижды подряд молодая мать протягивала солдату младенца для поцелуя.

Великий князь Павел Александрович и графиня Гогенфельзен пригласили кроме меня только Михаила Стаховича, члена Государственного совета по выборам от орловского земства, одного из русских, наиболее пропитанных французскими идеями. Я нахожусь в атмосфере искренней и теплой симпатии.

Когда я вхожу, все трое приветствуют меня возгласом: «Да здравствует Франция!» С прямотою и простотою, ему присущими, великий князь выражает мне восхищение единодушным порывом, который заставил французский народ лететь на помощь своей союзнице:

— Я знаю, что ваше правительство не колебалось ни одной минуты, чтобы поддержать, когда Германия принудила нас защищаться. И это прекрасно... Но что весь народ мгновенно понял свой долг союзника, что ни в одном классе общества, ни в одной политической партии не было ни малейшей слабости, ни малейшего протеста, — вот что необыкновенно, вот что величественно...

Стахович подхватывает:

— Да, величественно... Но современная Франция лишь продолжает свою историческую традицию: она всегда была страной великих дел.

Я соглашаюсь, подчеркивая:

— Это правда. Французский народ, который столько раз обвиняли в скептицизме и в легкомыслии, это, несомненно, тот народ, который чаще всего бросался в борьбу по бескорыстным мотивам, который чаще всего жертвовал собою ради идеи.

Затем я рассказываю моим хозяевам о длинном ряде событий, которые наполнили собою последние две недели. Они, со своей стороны, передают мне большое число эпизодов, которые указывают на единение всех русских в желании спасти Сербию и победить Германию.

— Никто, — говорит Стахович, — никто в России не согласился бы, чтоб мы позволили раздавить маленький сербский народ.

Тогда я спрашиваю у него, что думают о войне члены крайней правых партий в Государственном совете и в Государственной думе, этой влиятельной и многочисленной партии, которая устами князя Мещерского, Щегловитова, барона Розена, Пуришкевича, Маркова всегда проповедовала союз с германским императором. Он уверяет меня, что эта доктрина, поддерживавшаяся главным образом расчетами внутренней политики, радикальным образом разрушена нападением на Сербию, и заключает:

— Война, которая теперь начинается, это смертельная дуэль между славянством и германизмом. Нет такого русского, который бы этого не сознавал.

Когда мы встаем из-за стола, я только даю себе время выкурить папиросу и быстро возвращаюсь в Петербург.

Неподалеку от Пулково я проезжаю мимо гвардейского стрелкового полка, следующего к границе. Командир полка, генерал, опознал автомашину французского посла, увидев ливрею моего слуги. Генерал посылает ко мне одного из своих офицеров с просьбой выйти из машины, чтобы солдаты полка смогли пройти мимо меня парадным строем. Я выхожу из авто и иду к генералу, который наклоняется с коня, чтобы обнять меня.

Звучит резкий сигнал команды, и полк останавливается. Ряды смыкаются, солдаты приводят себя в порядок и во главу колонны выходит военный оркестр. Пока идет эта подготовка к параду, генерал, обращаясь ко мне, с жаром выкрикивает:

— Мы уничтожим этих грязных пруссаков!.. Пруссия не должна более существовать, Германии конец!.. Вильгельма на остров Святой Елены!

Парадный марш начался. Проходившие мимо меня с гордым видом солдаты отличались отменным здоровьем. Как только появлялась очередная рота, генерал приподнимался на стременах и отдавал приказ: «Послу Франции! Ура!»

Солдаты отвечали во все горла: «Урра! Урра!»

Когда прошел последний ряд солдат, генерал, наклонившись с коня, чтобы вновь обнять меня, произносит серьезным тоном:

— Я очень рад видеть вас, господин посол. Все мои солдаты, как и я, склонны думать, что встреча с Францией на первом же этапе нашего участия в войне является хорошим предзнаменованием.

После этих слов он галопом помчался, чтобы занять свое место во главе колонны. В то время как я садился в автомашину, он продолжает выкрикивать свой воинственный призыв: «Вильгельма на остров Святой Елены! Вильгельма на остров Святой Елены!..»

В четыре часа я веду длинный разговор со своим итальянским коллегой, маркизом Карлотти де Рипарбелла; я стараюсь доказать ему, что современный кризис представляет для его страны неожиданный случай осуществить ее национальные стремления.

— Какова бы ни была, — говорю я, — моя личная уверенность, я не имею самонадеянности гарантировать вам, что войска и флоты Тройственного Союза будут победоносны. Но что я имею право вам утверждать, особенно после моего вчерашнего разговора с императором, — это желание, которое воодушевляет три державы, неукротимое желание раздавить Германию. Все три единодушны в решении положить конец германской тирании. Если проблема так поставлена, то оцените сами, на чьей стороне шансы на успех, и сделайте выводы.

Мы вместе выходим, и я отправляюсь в Министерство иностранных дел, где мне нужно выяснить многочисленные вопросы: о блокаде, о возвращении французов на родину, о телеграфных сношениях, о прессе, о полиции и т.д., не считая дипломатических вопросов.

Сазонов сообщает мне, что он пригласил румынского посланника Диаманди, чтобы просить у него немедленной помощи румынской армии против Австрии. Взамен он предлагает признать за бухарестским кабинетом право присоединить все австро-венгерские земли, населенные теперь румынами, то есть большую часть Трансильвании и южную часть Буковины; кроме того, державы Антанты гарантируют Румынии неприкосновенность ее территории.

Сазонов также телеграфировал русскому посланнику в Софии просьбу добиться доброжелательного нейтралитета Болгарии взамен обещания нескольких округов в том случае, если Сербия приобретет прямой доступ к Адриатическому морю.

 

Пятница, 7 августа 1914 года

Вчера германцы вошли в Льеж, несколько фортов еще сопротивляются.

Сазонов предлагает французскому и британскому правительствам безотлагательно договориться в Токио о присоединении Японии к нашей коалиции: союзные державы признали бы за японским правительством право присоединить германскую территорию в Киао-Чао, а Россия и Япония гарантировали бы друг другу неприкосновенность их азиатских владений.

Сегодня вечером я обедаю в Яхт-клубе на Морской. В этой среде, в высшей степени консервативной, я нахожу подтверждение того, что Стахович говорил мне вчера о настроениях крайней правых по отношению к Германии. Те, кто еще на прошлой неделе энергично утверждали необходимость усилить православную монархию тесным союзом с прусским самовластием, теперь признают невыносимым оскорбление, нанесенное всему славянскому миру бомбардировкой Белграда, и оказываются среди самых воинствующих. Остальные молчат или замечают, что Германия и Австрия нанесли смертельный удар монархическому принципу в Европе.

Перед возвращением в посольство я иду в Министерство иностранных дел, где Сазонов хочет со мной говорить.

— Я обеспокоен, — говорит он мне, — новостями, которые получаю из Константинополя. Я очень боюсь, как бы Германия и Австрия не устроили там какой-нибудь проделки, по их обычаю.

— Чего же, например?

— Я боюсь, что австро-венгерский флот собирается укрыться в Мраморном море. Вы сами можете предвидеть последствия...

 

Суббота, 8 августа 1914 года

Французская армия вступила вчера в Бельгию, устремившись на помощь бельгийской армии. Будет ли еще раз решаться судьба Франции между Самброй и Мезой?

Сегодня — заседание Государственного совета и Думы. 2 августа император объявил о своем намерении созвать чрезвычайную сессию Законодательного собрания, «чтобы быть в полном единении с нашим народом». Этот созыв, который показался бы вполне естественным и необходимым в какой угодно другой стране, был истолкован здесь как обнаружение «конституционализма». В либеральных кругах за это благодарны, особенно императору, потому что известно: председатель Совета Горемыкин, министр внутренних дел Маклаков, министр юстиции Щегловитов и обер-прокурор Святейшего синода Саблер смотрят на Государственную думу как на самый низкий, не стоящий внимания государственный орган.

Я вместе с сэром Джорджем Бьюкененом занимаю место в первом ряду дипломатической ложи.

Взволнованная речь председателя Думы Родзянко открывает заседание. Его высокопарное и звонкое красноречие возбуждает энтузиазм собрания.

Затем нетвердыми шагами входит на трибуну старый Горемыкин, с трудом управляя звуками слабого голоса, который моментами прерывается, как если бы он умирал. Горемыкин излагает, что «Россия не хотела войны», что императорское правительство испробовало все, чтобы сохранить мир, «цепляясь за малейшую надежду предотвратить потоки крови, которые грозили затопить Европу»; он заключает, что Россия не могла отступить перед вызовом, который ей бросили германские державы; «к тому же, если бы мы уступили, наше унижение не изменило бы хода событий». При произнесении этих последних слов его голос становится немного тверже, а угасший взгляд оживляется вспышкой пламени. Кажется, что этот старик, скептический, утомленный трудами, почестями и опытом, испытывает насмешливую радость, когда при этих торжественных обстоятельствах выказывает свой разочарованный фатализм.

Сазонов сменяет его на трибуне. Он бледный и нервный. С самого начала он облегчает свою совесть: «Когда для истории наступит день произнесения беспристрастного приговора, я убежден, что она нас оправдает...» Он энергично напоминает, что «не политика России подвергла опасности общий мир» и что, если бы Германия этого захотела, она могла бы «одним словом, одним-единственным повелительным словом» остановить Австрию на ее воинствующем пути. Затем он горячо восхваляет «великодушную Францию, рыцарскую Францию, которая вместе с нами поднялась на защиту права и справедливости». При этой фразе все депутаты встают и, повернувшись ко мне, долго приветствуют Францию радостными криками.

Тем не менее я замечаю, что приветствия не особенно поддерживаются на скамьях левой стороны: либеральные партии никогда не могли нам простить, что мы продлили существование царизма с помощью финансовых субсидий. Аплодисменты снова раздаются, когда Сазонов заявляет, что Англия также признала моральную невозможность оставаться безучастной к насилию, совершенному над Сербией. Заключение его речи правильно передает идею, которая все эти последние недели господствовала над всеми нашими мыслями и поступками: «Мы не хотим установления ига Германии и ее союзницы в Европе». Он спускается с трибуны под гром приветствий.

После перерыва в заседании глава каждой партии заявляет о своем патриотизме и выражает готовность ко всем жертвам, чтобы избавить Россию и славянские народы от германского главенства. Когда председатель подвергает голосованию военные кредиты, испрашиваемые правительством, социалистическая партия объявляет, что она воздерживается от голосования, не желая принимать на себя никакой ответственности за политику царизма; тем не менее она убеждает русскую демократию защищать родную землю от иностранного нападения: «Рабочие и крестьяне, соберите все ваши силы для защиты нашей страны; затем мы ее освободим...» За исключением воздержавшихся от голосования социалистов военные кредиты приняты единогласно.

Когда я уезжаю с Бьюкененом из Таврического дворца, наши экипажи с трудом пролагают себе дорогу среди толпы, которая окружает и приветствует нас.

Впечатление, которое я вынес из этого заседания, удовлетворительно. Русский народ, который не хотел войны, который был даже застигнут войной врасплох, твердо решил принять ее бремя. С другой стороны, правительство и руководящие классы сознают, что судьба России отныне связана с судьбами Франции и Англии. Этот второй пункт не менее важен, чем первый.

 

Воскресенье, 9 августа 1914 года

Вчера французские войска вошли в Мюльгаузен.

Великий князь Николай Николаевич, который еще не перенес своей главной квартиры на фронт, посылает своего начальника штаба генерала Янушкевича с поручением сообщить мне, что мобилизация оканчивается при самых лучших условиях и что перевозка и сосредоточение войск совершаются пунктуально. Он прибавляет, что так как правительство вполне уверено в сохранении порядка в Петербурге, то войска из столицы и пригородов отправляются теперь же к границе.

Мы говорим затем о подготовляющихся военных операциях. Генерал Янушкевич утверждает: 1) виленская армия начнет наступление на Кенигсберг, 2) варшавская армия будет немедленно переброшена на левый берег Вислы, дабы прикрывать с фланга виленскую армию, 3) общее наступление начнется 14 августа.

В половине седьмого я уезжаю на автомобиле в Царское Село, где обедаю у великой княгини Марии Павловны.

Великая княгиня окружена старшим сыном и невесткой, великим князем Кириллом Владимировичем и великой княгиней Викторией Федоровной, зятем и своей дочерью, князем Николаем Греческим и великой княгиней Еленой Владимировной, а также фрейлинами и приближенными.

Стол накрыт в саду в палатке, три стороны которой подняты. Воздух чист и прозрачен. Кусты роз благоухают. Солнце, которое, несмотря на поздний час, еще высоко стоит на небосклоне, разливает вокруг нас мягкий свет и прозрачные тени.

Идет общий разговор, непринужденный и оживленный; само собою разумеется, что его единственная тема — война. Но каждую минуту вновь выплывает один и тот же вопрос: распределение главных командных должностей и составление штабов; критикуют уже известные назначения; стараются угадать назначения, относительно которых император еще не принял решения. Все соперничества двора и салонов выдают себя в словах, которыми обмениваются здесь. Иногда мне кажется, что я переживаю главу из «Войны и мира» Толстого.

Когда обед окончен, великая княгиня Мария Павловна уводит меня в глубину сада, затем усаживает рядом с собой на скамейку.

— Теперь, — говорит она мне, — будем беседовать вполне свободно... У меня такое чувство, что император и Россия играют решительную партию. Это не политическая война, которых столько уже было; это дуэль славянства и германизма; надо, чтобы одно из двух пало... Я эти последние дни видела многих лиц, мои походные госпитали и санитарные поезда поставили меня в соприкосновение с людьми разной среды, разных классов. Я могу вас уверить, что никто не строит иллюзий относительно опасности начинающейся борьбы. Так от императора до последнего мужика все решили героически исполнить свой долг, никакая жертва не заставит отступить... Если, не дай Бог, наши первые шаги будут неудачны, вы увидите чудеса 1812 года.

— Действительно, возможно, что наши первые шаги будут очень трудны. Мы должны все предвидеть, даже несчастье. Но России нужно только продержаться.

— Она продержится. Не сомневайтесь в этом!..

Чтобы заставить великую княгиню высказаться относительно более деликатной темы, я поздравляю ее с бодрым настроением, которое она мне высказывает, — я предполагаю, что ее душевная твердость дается ей не без жестоких внутренних терзаний.

Она отвечает мне:

— Я счастлива исповедаться в этом перед вами... Я эти дни несколько раз исследовала свою совесть; я смотрела в самую глубину себя самой. Ни в сердце, ни в уме я не нашла ничего, что бы не было совершенно преданно моей русской родине. И я благодарила за это Бога... Не потому ли, что первые жители Мекленбурга и их первые государи, мои предки, были славяне? Это возможно. Но скорее я предположила бы, что сорок лет моего пребывания в России, все счастье, которое я здесь знала, все мечты, которые я здесь строила, вся любовь и доброта, которые мне здесь выказывали, — они сделали мою душу совсем русской. Я чувствую себя снова мекленбуржкой только в одном пункте — в моей ненависти к императору Вильгельму. Он олицетворяет все, что я научилась с детства особенно ненавидеть, — тиранию Гогенцоллернов... Да, это они, Гогенцоллерны, так развратили, деморализовали, опозорили, унизили Германию, это они понемногу уничтожили в ней начала идеализма, великодушия, кротости и милосердия...

Она изливает свой гнев в длинной речи, которая обличает застарелую злобу, глухое и упорное отвращение, которые маленькие германские государства, в былое время независимые, питают к деспотической Пруссии.

Около десяти часов я прощаюсь с великой княгиней, так как в посольстве меня ждет тяжелая работа.

Ночь светлая и теплая; бледная луна кидает тут и там на громадную и однообразную равнину серебряные ленты... На западе, по направлению к Финскому заливу, горизонт покрывается туманом медного цвета.

Когда я возвращаюсь в половине двенадцатого, мне приносят связку телеграмм, полученных вечером.

Только около двух часов ночи я ложусь в постель.

Чувствуя себя слишком уставшим, чтобы заснуть, я взял книгу, одну из тех немногих книг, которую можно раскрыть в этот час всеобщего смятения и исторического потрясения, — Библию. Я вновь стал читать «Откровение», остановившись на следующем отрывке: «И вышел другой конь рыжий: и сидевшему на нем дано взять мир с земли и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч... И я взглянул и вот конь бледный: и на нем всадник, которому имя Смерть; и ад следовал за ним. И дана ему власть над четвертою частью земли умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными». Сегодня это люди, которые играют роль «зверей земных».

 

Понедельник, 10 августа 1914 года

Сазонов торопит итальянское правительство присоединиться к нашему союзу. Он предлагает ему соглашение на следующих условиях: 1) итальянская армия и флот немедленно нападут на армию и флот Австро-Венгрии; 2) после войны область Трент, а также гавани Триеста и Валлоны будут присоединены к Италии.

Со стороны Софии впечатления отнюдь не успокоительны. Царь Фердинанд способен на все мерзости и любое вероломство, когда затронуты его тщеславие и его злоба. Я знаю три страны, по отношению к которым он питает непримиримое желание мести: Сербия, Румыния и Россия. Я говорю об этом с Сазоновым, он прерывает меня:

— Как?.. Царь Фердинанд сердится на Россию... Почему?

— Прежде всего, он обвиняет русское правительство в том, что оно стало на сторону Сербии и даже Румынии в 1913 году. Затем, есть старые обиды, и они бесчисленны...

— Но какие обиды?.. Мы всегда выказывали ему благосклонность. А когда он приезжал сюда в 1910 году, император обходился с ним с таким почтением, с таким вниманием, как если бы он был монархом большого государства. Что же мы могли еще сделать?

— Это путешествие 1910 года есть именно одна из обид, наиболее для него мучительная... На следующий день после его возвращения в Софию он пригласил меня во дворец и сказал: «Дорогой посол, я просил вас прийти ко мне, потому что мне необходимы ваши знания, чтобы разобраться во впечатлениях, привезенных из Петербурга. Мне не удалось, по правде говоря, понять, кого там больше ненавидят: мой народ, мое дело или меня самого».

— Но это безумие...

— Это выражение не слишком сильно... Несомненно, у этого человека есть признаки нервного вырождения и отсутствует психическое равновесие, зато есть способность поддаваться внушению, навязчивые идеи, меланхолия, мания преследования. От этого он только более опасен, потому что он подчиняет своему честолюбию и злобе необыкновенную ловкость, редкое коварство и хитрость.

— Я не знаю, что бы осталось от его ловкости, если бы у нее отняли коварство... Как бы то ни было, мы не можем быть слишком внимательными к действиям Фердинанда. Я счел нужным его предупредить, что если он будет интриговать с Австрией против Сербии, Россия окончательно лишит болгарский народ своей дружбы. Наш посланник в Софии, Савинский, очень умный человек, он исполнит поручение с надлежащим тактом.

— Этого недостаточно. Есть другие аргументы, к которым клика болгарских политиков очень чувствительна; нам следует прибегнуть к ним без промедления.

— Это также и мое мнение. Мы еще об этом поговорим.

Война, по-видимому, возбудила во всем русском народе удивительный порыв патриотизма.

Сведения, как официальные, так и частные, которые доходят до меня со всей России, одинаковы. В Москве, Ярославле, Казани, Симбирске, Туле, Киеве, Харькове, Одессе, Ростове, Самаре, Тифлисе, Оренбурге, Томске, Иркутске — везде одни и те же народные восклицания, одинаково сильное и благоговейное усердие, одно и то же единение вокруг царя, одинаковая вера в победу, одинаковое возбуждение национального сознания. Никакого противоречия, никакого разномыслия. Тяжелые дни 1905 года кажутся вычеркнутыми из памяти. Собирательная душа Святой Руси не выражалась с такой силой с 1812 года.

 

Вторник, 11 августа 1914 года

Французские войска, которые с таким прекрасным порывом заняли Мюльгаузен, вынуждены уйти оттуда.

Вражда к немцам продолжает высказываться по всей России с силой и настойчивостью. Первенство, которое Германия завоевала во всех экономических областях русской жизни и которое чаще всего равнялось монополии, слишком оправдывает эту грубую реакцию национального чувства. Трудно точным образом определить число немецких подданных, живущих в России, но отнюдь не было бы преувеличенным определить его в 170 000 рядом с 120 000 австро-венгров, 10 000 французов и 8000 англичан. Список ввозимых товаров не менее красноречив. В течение последнего года товары, привезенные из Германии, стоили 643 миллиона рублей, в то время как английских товаров было ввезено на 170 миллионов, французских товаров — на 56 миллионов, а австро-венгерских — на 35 миллионов.

Среди элементов германского влияния в России надо учесть еще немецких колонистов, говорящих на немецком языке, хранящих немецкие традиции, — их насчитывают не менее 2 миллионов человек, живущих в балтийских провинциях, на Украине и в нижнем течении Волги.

Наконец — и прежде всего — прибалтийские бароны, которые постепенно захватили плацдармы в сфере назначений на все высокопоставленные должности при императорском дворе и на лучшие посты в армии и на административной и дипломатической службах. В течение ста пятидесяти лет феодальные касты балтийских провинций снабжали царизм наиболее преданными и реакционными слугами. Именно балтийская знать обеспечила триумф самодержавного абсолютизма, разгромив декабрьское восстание 1825 года. Именно балтийская знать всегда направляла деятельность репрессивных сил всякий раз, когда либеральный или революционный дух пробуждался от спячки. Именно балтийская знать более, чем что-либо еще, способствовала тому, чтобы превратить русское государство в огромный полицейский бюрократический аппарат, в котором механизм татарского деспотизма и методы прусского деспотизма слились в одно странное целое. Именно балтийская знать является основным стержнем структуры режима.

Для того, чтобы понять все отвращение, которое истинные русские испытывают к «балтийским баронам», мне достаточно выслушать речь Е., шефа протокольного отдела императорского двора, с которым я поддерживаю отношения, основанные на взаимном доверии, и чей бескомпромиссный национализм меня забавляет. Вчера он, посетив меня, чтобы решить некоторые наши повседневные служебные проблемы, с большей, чем обычно, страстью поносил немцев, заполонивших императорский двор, — министра императорского двора графа Фредерикса, главного церемониймейстера, барона Корфа, главного конюшего генерала фон Грюневальдта, гофмаршала графа Бенкендорфа и всех этих Мейендорфов, Будбергов, Гейденов, Штакельбергов,

Ниеротов, Кноррингов, Котцебу и т.д., которые толпятся вимператорских дворцах. Придавая своим словам большую выразительность с помощью эмоциональной жестикуляции, он закончил свою тираду следующим обещанием:

— После войны мы свернем шеи балтийским баронам.

«Но когда вы свернете и им шеи, будете ли вы полностью уверены, что не станете сожалеть об этом?

— Что вы имеете в виду?.. Вы действительно думаете, что русские не в состоянии управлять собой?

— Я уверен, что русские вполне в состоянии управлять собой... Но опасно устранять анкерную балку в строительном сооружении без того, чтобы не иметь в запасе другую, для замены.

 

Среда, 12 августа 1914 года

В то время как военные силы мобилизуются, все общественные организации примериваются к войне. Как всегда, сигнал дан Москвой, которая является настоящим центром народной жизни и в которой дух инициативы более возбужден и более изощрен, чем где бы то ни было в другом месте.

Там собирается съезд всех земств и всех русских городов (так называемый Земгор), чтобы согласовать многочисленные усилия общественной деятельности ввиду войны: помощь раненым, пособия неимущим классам, съестные припасы, лекарства, одежда и т.п. Основная мысль — прийти на помощь правительству в исполнении этих задач, которые бюрократия, слишком ленивая и продажная, слишком чуждая потребностям народа, неспособна выполнить одна. Только бы не стали чиновники препятствовать — по недоверию и по старой привычке — этому прекрасному побуждению к добровольной организации.

Каждый день на Невском проспекте, на Литейном и на Садовой я проезжаю мимо полков, направляющихся к Варшавскому вокзалу. Эти пышущие крепким здоровьем и снабженные всем необходимым солдаты производят на меня отличное впечатление своим серьезным, решительным выражением лица и твердой походкой. Когда я смотрю на них, меня одолевает мысль о том, что большинство из них уже помечено знаком смерти. Но каковы будут чувства тех, кто вернется? С какими убеждениями и требованиями, с каким новым душевным настроем и с какой новой душой они вернутся наконец к своим родным очагам?

Каждая большая война приносила русскому народу и его стране глубокий внутренний кризис. Отечественная война 1812 года подготовила ту подспудную работу по созданию освободительного движения, которое почти смело царизм в декабре 1825 года. Неудачная Крымская война привела к отмене крепостного права и вызвала необходимость великих реформ 1860-х годов. После Балканской войны 1877—1878 годов с ее победами, доставшимися дорогой ценой, последовал взрыв терроризма нигилистов. Обреченная на провал Маньчжурская война закончилась революционными выступлениями 1905 года. Что последует за нынешней войной?

Русская нация настолько неоднородна в этническом и нравственном отношении; она сформирована из настолько несовместимых и анахроничных элементов, она всегда развивалась в таком полном пренебрежении к логике, в такой путанице конфликтов, потрясений и противоречий, что ее историческая эволюция совершенно не поддается предсказанию.

Сегодня вечером я обедаю с госпожой П. и с графиней Р., мужья которых уехали в армию, а сами они готовятся ехать в качестве сестер Красного Креста в походный госпиталь на передовую линию галицийского фронта. На основании многочисленных писем, которые они получили из провинции и из деревни, они подтверждают, что мобилизация совершилась везде в животворной атмосфере национальной веры и героизма.

Мы говорим об ужасных испытаниях, на которые новые условия войны обрекают сражающихся; никогда еще человеческие нервы не подвергались подобному напряжению.

Госпожа П. говорит мне:

— В этом отношении я отвечаю вам за русского солдата. Он не имеет себе равных в том, что касается невозмутимости перед лицом смерти.

Однако графиня Р., у которой всегда такой живой ум и быстрая речь, остается молчаливой. Склонившись к краю своего кресла, охватив руками колени, нахмурив брови, она погружена в тяжелые думы.

Г-жа П. спрашивает ее:

— О чем ты задумалась, Дарья? У тебя вид сивиллы у треножника. Или ты будешь пророчествовать?

— Нет, я не думаю о будущем; я думаю о прошедшем или, вернее, о том, что могло бы быть. Скажите ваше мнение, господин посол... Вчера я была с визитом у госпожи Танеевой, вы знаете — это мать Анны Вырубовой. Там было пять или шесть человек, весь цвет распутинок. Там спорили очень серьезно, с очень разгоряченными лицами... Настоящий синод... Мое появление вызвало некоторую холодность, потому что я не принадлежу к этой стае, о, нет! Совсем нет!.. После несколько стесненного молчания Анна Вырубова возобновила разговор. Решительным тоном и как бы давая мне урок, она утверждала, что, конечно, война бы не вспыхнула, если б Распутин находился в Петербурге, а не лежал больным в Покровском, когда наши отношения с Германией начали портиться*. Она несколько раз повторила: «Если бы старец был здесь, у нас не было бы войны; не знаю, что бы он сделал, что бы он посоветовал, но Господь вдохновил бы его, а так министры не сумели ничего предвидеть, ничему помешать. (* 29 июня 1914 года Распутина, который только что приехал в Покровское, в свою родную деревню, ударила ножом в живот петербургская проститутка Хиония Гусева, бывшая его любовница. В течение двух недель Распутин находился на грани жизни и смерти. Его выздоровление заняло много времени. Царица ежедневно направляла ему телеграммы. Хионию Гусеву отправили в больницу для душевнобольных. Когда она ударила Распутина ножом, она воскликнула: «Я убила Антихриста!» Будучи довольно привлекательной женщиной двадцати шести лет, она являла собой наиболее характерный типаж русской проститутки, объединяя в себе истеричку, алкоголичку и мистически настроенную женщину. Ее легко представить в роли героини одного из романов Толстого или Достоевского.)

Ах!.. Это большое несчастье, что его не было вблизи от нас,чтобы научить императора». Только посмотрите, от чего зависит судьба империй. Шлюха в силу личных мотивов мстит грязному мужику, и царь всея Руси сразу теряет голову. И вот, пожалуйста, весь мир охвачен огнем!»

Госпожа П. раздраженно прервала ее:

— Дарья, вы не должны, даже в шутку, говорить подобное в присутствии посла. Сама мысль о том, что о таких вещах говорят в окружении их величеств, приводит меня в ужас!

Графиня Р., вновь приняв серьезное выражение лица, продолжала:

— Хорошо! Не буду шутить.

Но я очень бы хотела знать ваше мнение, господин посол: думаете ли вы, что война была неизбежна и что никакие личные влияния не могли ее отвратить?

Я отвечаю:

— Учитывая, как поставила проблему Германия, война была неизбежна. В Петербурге, так же, как в Париже и в Лондоне, сделали все возможное, чтобы спасти мир. Нельзя было идти дальше по пути уступок: иначе пришлось бы только унизиться перед германскими государствами и капитулировать. Может быть, Распутин и посоветовал бы это императору.

— Будьте в этом уверены! — бросает мне г-жа П. с негодующим взглядом.

 

Четверг, 13 августа 1914 года

Великий князь Николай Николаевич известил меня, что виленская и варшавская армии начнут наступление завтра утром, на рассвете; войска, назначенные действовать против Австрии, также вскоре последуют их примеру.

Великий князь покидает Петербург сегодня вечером. Он увозит с собой моего первого военного атташе генерала де Лагиша и английского военного атташе генерала Вильямса. Главная квартира находится в Барановичах между Минском и Брест-Литовском. Я сохраняю около себя моего второго военного атташе, майора Верлена и морского атташе капитана 2-го ранга Галланда.

Румынское правительство отклонило предложение русского правительства, ссылаясь на отношения старой близкой дружбы, которые связывают короля Кароля и императора Франца-Иосифа; тем не менее оно принимает к сведению эти предложения, дружественный характер которых оно готово оценить; оно заключает, что в нынешней стадии конфликта, разделяющего Европу, оно должно ограничиться попытками сохранить равновесие на Балканах.

Предостережение, которое Сазонов неделю тому назад просил передать нашему флоту, оказалось тщетным. Двум большим немецким крейсерам, «Гебену» и «Бреслау», удалось укрыться в Мраморном море. В том, что турецкое правительство причастно к этому, никто не сомневается.

В Адмиралтействе царит большое волнение; там ожидают материальных убытков и опасаются морального впечатления от нападения, направленного на русские берега Черного моря.

Сазонов смотрит еще дальше:

— Этим неожиданным шагом, — говорит он мне, — немцы удесятерили свой престиж в Константинополе. Если мы не будем на это немедленно реагировать, Турция для нас потеряна... И она даже выступит против нас... В таком случае мы будем вынуждены рассеять наши силы по побережью Черного моря, на границах Армении и Персии.

— По-вашему, что следовало бы сделать?

— Мое мнение еще не определилось... На первый взгляд мне кажется, что нам следовало предложить Турции, в награду за ее нейтралитет, торжественную гарантию ее территориальной неприкосновенности; мы могли бы прибавить к этому обещание больших финансовых выгод в ущерб Германии.

Я побуждаю его искать на этом пути решение, которое срочно необходимо.

— Теперь, — говорит Сазонов, — я доверю вам тайну, большую тайну. Император решил восстановить Польшу и даровать ей широкую автономию... Его намерения будут возвещены полякам в манифесте, который в скором времени обнародует великий князь Николай и который его величество приказал мне приготовить.

— Браво!.. Это великолепный жест, который не только среди поляков, но и во Франции, в Англии, во всем мире произведет большое впечатление... Когда будет опубликован манифест?

— Через три или четыре дня... Я представил проект императору, который в целом его одобрил; я посылаю его сегодня вечером великому князю Николаю, который, может быть, потребует от меня некоторых изменений в деталях.

— Но почему император поручает обнародование манифеста великому князю? Почему он не обнародует его сам как непосредственный акт его монаршей воли? Моральное впечатление от этого было бы гораздо более сильным.

— Это было также моей первой мыслью. Но Горемыкин и Маклаков, которые враждебно относятся к восстановлению Польши, не без основания заметили, что поляки Галиции и Познани находятся еще под австрийским и прусским владычеством; что завоевание этих двух областей есть только еще предвидение, надежда; что поэтому император не может лично достойным образом обратиться к своим будущим подданным; что, напротив, великий князь Николай не превысил бы своей роли русского главнокомандующего, обратившись к славянскому населению, которое он идет освобождать... Император присоединился к этому мнению...

Затем мы философствуем об увеличении сил, которое Россия приобретет от соединения двух славянских народов под скипетром Романовых. Расширение германизма на восток будет, таким образом, решительно остановлено; все проблемы восточной Европы примут, к выгоде славянства, новый вид; наконец, и главным образом, более широкий, более сочувственный, более либеральный дух проникнет в отношение царизма к инородческим группам империи.

 

Пятница, 14 августа 1914 года

На основании не знаю каких слухов, дошедших из Константинополя, в Париже и Лондоне воображают, что Россия обдумывает нападение на Турцию и что она бережет часть своих сил для этого готовящегося нападения. Сазонов, который был одновременно об этом уведомлен Извольским и Бенкендорфом, с горечью выражает мне свою печаль по поводу того, что он навлек на себя со стороны союзников такое несправедливое подозрение.

— Как могут нам приписывать подобную мысль?.. Это не только ошибочно, это нелепо... Великий князь Николай Николаевич вам говорил, лично вам, что все наши силы, без исключения, сосредоточены на западной границе империи с единственной целью: сокрушить Германию... И не позже, как сегодня утром, когда я делал доклад императору, его величество заявил мне буквально: «Я предписал великому князю Николаю Николаевичу очистить как можно скорее и во что бы то ни стало дорогу на Берлин. Мы должны добиться прежде всего уничтожения германской армии». Чего же еще хотят?

Я успокаиваю его как могу:

— Послушайте, не принимайте вещи слишком трагически... Нет ничего удивительного в том, что Германия пытается внушить туркам, будто вы готовитесь напасть на них. Отсюда некоторое волнение в Константинополе. Послы Франции и Англии дали отчет об этом своим правительствам. И это все... Превосходные разъяснения, которые вы мне делаете, будут высоко оценены.

 

Суббота, 15 августа 1914 года

Энергичное сопротивление бельгийцев в Гассельте. Поспеет ли французская армия вовремя к ним на помощь?

Великий князь извещает меня из Барановичей, что сосредоточение его войск продолжается с замечательной быстротой сравнительно с предусмотренным промедлением; следовательно, он сможет ускорить свои наступательные действия.

Русский авангард проник вчера в Галицию, в Сокаль-на-Буге, и отбросил неприятеля в направлении на Львов.

Я имею сегодня днем длинное совещание с генералом Сухомлиновым, военным министром, чтобы скорее разрешить большое число военных вопросов: транспорта, военных запасов, снабжения провиантом и т.д. После этого мы говорим об операциях, которые начинаются. Вот общий план:

1. Северо-Западные армии. — Три армии, заключающие 12 корпусов, начали наступление. Две из этих армий действуют к северу от Вислы, третья действует на юге и уже отошла от Варшавы. Четвертая армия в составе трех корпусов движется на Позен и Бреславль, обеспечивая связь этих трех армий с силами, действующими против Австрии.

2. Юго-Западные армии. — Три армии, составленные из 12 корпусов, имеют приказ завоевать Галицию.

Сомнительный человек этот генерал Сухомлинов... Шестьдесят шесть лет от роду; под башмаком у довольно красивой жены, которая на тридцать два года моложе его; умный, ловкий, хитрый; рабски почтительный перед императором; друг Распутина; окружен негодяями, которые служат ему посредниками для его интриг и уловок; утратил привычку к работе и сберегает все свои силы для супружеских утех; имеет угрюмый вид, все время подстерегающий взгляд под тяжелыми, собранными в складки веками; я знаю мало людей, которые с первого взгляда внушали бы большее недоверие.

Через три дня император уедет в Москву, чтобы там из Кремля обратиться к народу с торжественным воззванием. Он пригласил нас, Бьюкенена и меня, сопровождать его...

 

Воскресенье, 16 августа 1914 года

Манифест великого князя Николая Николаевича польскому народу обнародован сегодня утром. Газеты единодушно радуются по этому поводу; большая их часть печатает даже восторженные статьи, торжествуя по поводу примирения поляков и русских в лоне великой славянской семьи.

Документ этот, прекрасно составленный, был написан по указаниям Сазонова вице-директором Министерства иностранных дел князем Григорием Трубецким. Перевод на польский язык был сделан графом Сигизмундом Велепольским, председателем польской группы в Государственном совете.

Третьего дня Сазонов просил Велепольского посетить его, не указывая на причину приглашения. В нескольких словах он сообщил ему обо всем, затем прочел манифест. Велепольский слушал его со стиснутыми руками, с затаенным дыханием. После волнующих заключительных слов: «Пусть в этой утренней заре загорится знамение Креста, символа страданий и воскресения народов...» — он разражается слезами и шепчет:

— Боже мой, Боже мой, слава тебе Господи...

Когда Сазонов рассказывает мне эти подробности, я привожу ему слова, которые Гратри произнес в 1863 году: «Со времени раздела Польши Европа находится в состоянии смертного греха».

— В таком случае, — отвечает он, — я хорошо работал для душевного спасения Европы.

От Польши мы переходим к Турции. Сазонов предлагает французскому и британскому правительствам присоединиться к нему, дабы заявить оттоманскому правительству: 1) если Турция сохранит строгий нейтралитет, то Россия, Франция и Англия гарантируют ей неприкосновенность ее территории; 2) при том же условии три союзные державы обязуются, в случае победы, включить в мирный договор статью, освобождающую Турцию от притеснительной опеки, которую Германия на нее наложила в экономическом и финансовом отношении; эта статья устанавливала бы, например, отмену договоров, относящихся к Багдадской железной дороге и другим германским предприятиям.

Я поздравляю Сазонова с этим двойным предложением, которое представляется мне самой мудростью; особенно я настаиваю на первом пункте:

— Итак, даже в случае нашей победы, Россия не выражает никакого притязания, территориального или политического порядка, по отношению к Турции... Вы понимаете значение, которое я придаю этому вопросу: вы ведь знаете, что полная самостоятельность Турции есть один из руководящих принципов французской дипломатии.

Сазонов мне отвечает:

— Даже если мы победим, мы будем уважать независимость и неприкосновенность Турции, только бы она осталась нейтральной. Мы потребуем, самое большее, чтобы был установлен новый режим для проливов, режим, который бы одинаково применялся для всех прибрежных государств Черного моря — для России, Турции, Болгарии и Румынии.

 

Понедельник, 17 августа 1914 года

Французские войска успешно продвигаются на Верхних Вогезах и в Верхнем Эльзасе.

Русские войска переходят в энергичное наступление на границах Восточной Пруссии, на линии от Ковно к Кенигсбергу.

Манифест к полякам наполняет все разговоры. Общее впечатление остается превосходным. Более или менее строгая критика исходит только из крайних правых кругов, где согласие с прусской реакционностью всегда рассматривалось как жизненное условие для царизма, а подавление польской национальности есть главная основа этого согласия.

В восемь часов вечера я уезжаю в Москву с сэром Джорджем и леди Бьюкенен.

 

Вторник, 18 августа 1914 года

Приехав сегодня утром в Москву, я отправляюсь в половине одиннадцатого с Бьюкененом в Большой дворец Кремля. Нас вводят в Георгиевский зал, где уже собрались высшие сановники империи, министры, делегации от дворян, от купечества, от торговцев, от благотворительных обществ и т.д. Целая толпа, густая и сосредоточенная.

Ровно в одиннадцать часов входят император, императрица и императорская фамилия. Так как все великие князья уехали в армию, то кроме монарха входят только четыре дочери государя, цесаревич Алексей, который вчера ушиб себе ногу, и поэтому его несет на руках казак, наконец, великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра императрицы, настоятельница Марфо-Мариинской общины.

Посередине зала они останавливаются. Звонким, твердым голосом император обращается к дворянству и народу Москвы. Он заявляет, что по обычаю своих предков пришел искать в Москве поддержки своим нравственным силам в молитве перед святынями Кремля; он свидетельствует, что прекрасный порыв охватил всю Россию, без различия племен и национальностей; в конце он говорит:

— Отсюда, из сердца русской земли, я посылаю моим храбрым войскам и доблестным союзникам мое горячее приветствие. С нами Бог...

Ему отвечают долгие крики «ура».

В то время как кортеж снова начинает двигаться, обер-церемониймейстер приглашает нас, Бьюкенена и меня, следовать за императорской семьей, непосредственно позади великих княжон.

Мы доходим до Красной лестницы, нижняя площадка которой продолжается мостками, затянутыми красным, до Успенского собора. В момент появления императора поднимается буря радостных криков по всему Кремлю, в котором на площадях теснится громадная толпа, с обнаженными головами. В то же время раздается звон колоколов Ивана Великого. Громовый звук громадного колокола, отлитого из металла, собранного из руин, оставшихся после 1812 года, царит над этим шумом. И вокруг святая Москва — со своими тысячами церквей, дворцов, монастырей с лазоревыми куполами, медными шпилями колоколен, золотыми главами — сверкает на солнце, как фантастический мираж. Буря народного энтузиазма почти заглушает звон колоколов.

Граф Бенкендорф, обер-гофмаршал двора, подойдя ко мне, говорит:

— Вот та революция, которую нам предсказывали в Берлине.

Он, вероятно, выражает общую мысль. У императора радостный вид. Лицо императрицы выражает исступленную радость. Бьюкенен шепчет мне на ухо:

— Мы теперь переживаем величественный момент... Подумайте об историческом будущем, которое подготовляется в эту минуту именно здесь.

— Да, я думаю также об историческом прошлом, которое здесь же совершалось... С того места, где мы находимся, Наполеон глядел на Москву, охваченную пламенем. И по этой дороге Великая армия начала свое знаменитое отступление.

Между тем мы доходим до собора. Московский митрополит, окруженный духовенством, подносит их величествам крест царя Михаила Федоровича, первого из Романовых, и освященную воду.

Мы входим в Успенский собор. Четырехугольное здание, над которым возвышается громадный купол, поддерживаемый четырьмя массивными столбами, полностью покрыто фресками на золотом фоне. Иконостас, высокая стена из позолоченного серебра, весь усеян драгоценными каменьями. Слабый свет, падающий из купола, и мерцание свечей делают все в храме золотисто-рыжеватым.

Государь и государыня становятся перед амвоном с правой стороны у подножия столба, рядом с престолом патриархов. Слева придворные певчие в костюмах XVI века, серебряных и бледно-голубых, поют замечательные песнопения православной литургии, — может быть, самые прекрасные во всей церковной музыке.

В глубине храма против иконостаса стоят три русских митрополита и двенадцать архиепископов. Слева от них собрано сто десять архиереев, архимандритов и игуменов. Баснословное богатство, неслыханное изобилие алмазов, сапфиров, рубинов, аметистов сияют на парче митр и облачений.

Бьюкенен и я, мы оба стоим слева от государя, впереди двора.

В конце длинной службы митрополит подносит их величествам Распятие, содержащее частицу подлинного креста Господня, которое они благоговейно целуют. Затем сквозь облака ладана императорская семья проходит через собор, чтобы преклонить колени перед православными святынями и гробницами патриархов.

Во время этого обхода я любуюсь походкой, позами, коленопреклонением великой княгини Елизаветы Федоровны. Несмотря на то, что ей около пятидесяти лет, она сохранила всю свою былую грацию и гибкость. Под развевающимся покрывалом из белой шерстяной ткани она так же элегантна и прелестна, как прежде, до своего вдовства, в те времена, когда она внушала мирские страсти... Чтобы приложиться к иконе Владимирской Божьей Матери, она должна была поставить колено на мраморную скамью, довольно высокую. Императрица и молодые великие княжны, которые ей предшествовали, принимались за это дважды и не без некоторой неловкости дотягивались до знаменитой иконы. Она сделала это одним гибким, ловким, величественным движением.

Служба окончена. Кортеж перестраивается, во главе проходит духовенство. Последнее песнопение великолепным взлетом наполняет храм. Двери открываются.

Вся декорация Москвы внезапно развертывается при ослепительном солнце. В то время как процессия развертывается, я думаю, что только византийский двор в эпоху Константина Багрянородного, Никифора Фоки и Андроника Палеолога знал зрелища, исполненные такого пышного, такого величественного великолепия.

В конце мостков, затянутых красным, ожидают дворцовые экипажи. Прежде чем сесть в них, императорская фамилия остается некоторое время стоять посреди неистовых радостных криков толпы.

Император говорит нам, Бьюкенену и мне:

— Подойдите ко мне, господа. Эти приветствия относятся к вам так же, как и ко мне.

Под шум исступленных криков мы трое говорим о начавшейся войне. Император поздравляет меня с удивительным рвением, которое воодушевляет французские войска, и повторяет заявление о своей полной уверенности в окончательной победе. Государыня ищет любезные слова, чтобы сказать их мне. Я прихожу ей на помощь:

— Какое утешительное зрелище для вашего величества. Как прекрасно смотреть на народ в его патриотическом исступлении, в его усердии перед монархами.

Она едва отвечает, но ее судорожная улыбка и странный блеск взгляда, пристального, магнетического, блистающего, обнаруживают ее внутренний восторг.

Великая княгиня Елизавета Федоровна присоединяется к нашему разговору. Ее лицо, обрамленное длинным покрывалом из белой шерстяной материи, поражает своей одухотворенностью. Тонкость черт, бледность кожи, глубокая и далекая жизнь глаз, слабый звук голоса, отблеск какого-то сияния на ее лбу — все обнаруживает в ней существо, которое имеет постоянную связь с неизреченным и божественным.

В то время как их величества возвращаются в Большой дворец, мы, Бьюкенен и я, выходим из Кремля, среди оваций, которые сопровождают нас до отеля.

Время после обеда я провел, осматривая Москву, отдавая предпочтение местам, отмеченных памятью о 1812 годе, которая по контрасту с нынешними временами значительно улучшила душевное состояние.

В Кремле призрак Наполеона является, казалось, на каждом шагу.

С Красного крыльца император наблюдал, как разгорался пожар в зловещую ночь с 16-го на 17 сентября. Именно в этом месте он собрал совет в составе Мюрата, Евгения, Берье и Нея в самом пекле вздымавшихся в разные стороны языков пламени и под ослеплявшим душем тлевшего пепла. Именно там к нему пришло ясное и безжалостное видение его неминуемого крушения: «Все это, — повторял он, — предвещает нам великие катастрофы!» Именно с Красного крыльца он поспешно спускался вниз по дороге к Москве-реке в сопровождении нескольких офицеров и солдат своей гвардии. Именно там он вошел в петлявшие улицы горевшего города. «Мы шли, — рассказывает Сегюр, — по огненной земле под огненным небом, между стен из огня». Увы! Не обещает ли нам нынешняя война второе издание Дантовой сцены? И сколько экземпляров этого издания?

К северу от Кремля, между собором Василия Блаженного и Иверскими воротами, лежит Красная площадь, место прекрасных и трагических воспоминаний. Если бы мне пришлось составить список мест, где наиболее ярко перед моим мысленным взором прошли картины прошлого, вызывающие благоговейные чувства, то я бы включил в этот список итальянскую провинцию Кампанию, Акрополь в Афинах, кладбище Эйюб в Стамбуле, дворец Альгамбра в Гранаде, Запретный город в Пекине, Градчаны в Праге и московский Кремль. Этот странный конгломерат дворцов, башен, церквей, монастырей, часовен, казарм, арсеналов и бастионов; этот беспорядочный ряд не связанных друг с другом церковных и светских зданий; эта совокупность построек, выполняющих функции крепости, убежища, сераля, гарема, некрополя и тюрьмы; эта смесь прогрессивной цивилизации и архаичного варварства; этот жестокий контраст между самым грубым материализмом и самой величественной духовностью — разве все это не является прообразом самой истории России, всей эпопеи русской нации, всей внутренней драмы русской души?

Возвышаясь над берегами Москвы-реки к югу от Красной площади, собор Василия Блаженного вздымает к небу свою изумительную и парадоксальную архитектуру царства грез. Создается впечатление, что при строительстве собора были объединены наиболее противоречащие друг другу архитектурные стили: византийский, готический, ломбардский, персидский и русский. Тем не менее из всего этого стройного, устремленного вверх, вьющегося многоцветия форм, из всего этого буйства фантазии рождается потрясающая гармония.

Я с удовольствием вспоминаю о том, что итальянский ренессанс был представлен в Кремле Софьей Палеолог, племянницей последнего императора Константинополя, сбежавшего в Рим. В 1472 году она вышла замуж за московского царя Ивана III, известного в истории как «Иван Великий». Благодаря ей он с того времени стал считать себя наследником византийской империи. В качестве русского герба он взял изображение двуглавого орла. Софья Палеолог окружила себя итальянскими художниками, архитекторами и инженерами. Некоторое время при ее правлении нежное дыхание эллинизма и классической культуры смягчило суровость московского варварства.

Ближе к вечеру я завершил прогулку, посетив Воробьевы горы, с которых открывается вид на всю Москву и на всю долину Москвы-реки. Это место обычно называли «Поклонной горой», потому что русские путники, достигнув его и бросив первый взгляд на священный город, обычно останавливались, чтобы перекреститься и помолиться, отбивая поклоны. Таким образом, Воробьевы горы пробуждают у славян, жителей Третьего Рима, такие же чувства, как Гора Марио у итальянцев, жителей Первого Рима. Такие же чувства удивления, смешанного с восторгом, и набожного восхищения заставляли средневековых пилигримов пасть ниц, когда они созерцали Город Мучеников с высот, венчавших берега Тибра.

В два часа дня 14 сентября 1812 года авангард французской армии под искрящимися лучами солнца взошел разомкнутым строем на Воробьевы горы. На самом верху французы остановились, словно остолбенев от величия раскрывшегося перед ними вида. Захлопав в ладоши, они вскричали, ликуя: «Москва! Москва!...» Прибыл Наполеон. Движимый восторгом, он воскликнул: «Так вот он, этот знаменитый город!» Но тут же добавил: «Наконец-то!»

Шатобриан подытожил эту сцену броской метафорой, полной живописного романтизма: «Москва, эта европейская принцесса на границе своей империи, облаченная во все великолепие Азии, казалось, была приведена сюда, чтобы ее выдали замуж за Наполеона».

Промелькнул ли в голове императора подобный образ? Сомневаюсь. Им уже овладели гораздо более серьезные мысли, более тревожные предчувствия.

В десять часов вечера я уезжаю в Петербург.

С политической точки зрения сегодня на меня произвели сильное впечатление два события. Первое из них связано с императором, за которым я наблюдал, когда он стоял перед иконостасом в Успенском соборе. Его особа, его окружение и вся обстановка, в которой проходила церемония в соборе, казались красноречивой интерпретацией самого того принципа царизма, как он был определен в императорском манифесте от 16 июня 1907 года, объявившем о роспуске первой Думы: «Так как сам Бог вручил Нам нашу верховную власть, то именно только перед Его алтарем Мы несем ответственность за судьбы России».

Другое сильное впечатление на меня сегодня произвел тот неистовый энтузиазм, который проявило население Москвы по отношению к своему царю. Я никогда не думал, что монархическая иллюзия и имперский фетишизм столь глубоко запали в сердце мужика. Существует множество русских пословиц, которые выражают непоколебимую веру бедноты и простого народа к своему хозяину: «Царь — хороший: это слуги у него плохие... Царь не виновен в страданиях народа: чиновники скрывают от него правду!» Но существует также и другая пословица, которую следует помнить, поскольку она объясняет, с другой стороны, отчаяние и протест народного духа: «До Бога высоко, до царя далеко!»

И для того, чтобы установить истинную цену пылкого приема, оказанного царю в это утро на Красной площади, не следует забывать, что именно на этом же месте 22 декабря 1905 года было признано необходимым стрелять в толпу народа, распевавшую «Марсельезу».

 

Среда, 19 августа 1914 года

Сегодня утром я вернулся в Петербург.

Французские войска продвигаются в долинах Вогезов, в сторону Эльзаса. Форты Льежа еще оказывают сопротивление, но немецкая армия, не задерживаясь перед ними, движется прямо на Брюссель.

Русские войска поспешно сосредоточиваются на границе Восточной Пруссии.

 

Четверг, 20 августа 1914 года

Сазонов приезжает завтракать со мной.

Мы беседуем о тех результатах, которых надо постараться достичь в час мира и которых мы добьемся только силою оружия. Действительно, нельзя сомневаться, что Германия не преклонится ни перед одним из наших требований, пока у нее не будут отняты средства к защите. Нынешняя война не из тех, которые оканчиваются политическим договором, как после сражения при Сольферино или при Садовой; это — война насмерть, в которой каждая группа воюющих рискует своим национальным существованием.

— Моя формула проста, — говорит Сазонов, — мы должны уничтожить германский империализм. Мы достигнем этого только рядом военных побед; перед нами длинная и очень тяжелая война. Император не имеет никаких иллюзий в этом отношении... Но чтобы кайзерство не восстановилось снова из своих развалин, чтобы Гогенцоллерны никогда больше не могли претендовать на всемирную монархию, должны произойти большие политические перемены. Не считая возвращения Эльзас-Лотарингии Франции, необходимо будет восстановить Польшу, увеличить Бельгию, восстановить Ганновер, отдать Шлезвиг Дании, освободить Богемию, разделить между Францией, Англией и Бельгией все немецкие колонии и т.д.

— Это гигантская программа. Но я думаю, как и вы, что именно так далеко мы должны будем простирать наши усилия, если хотим, чтобы наше дело было прочно.

Затем мы взвешиваем взаимные силы воюющих, их людские резервы, их ресурсы — финансовые, промышленные, земледельческие и т.д. Обсуждение благоприятных шансов, которые нам предоставляют внутренние разногласия Австрии и Венгрии, заставляет меня сказать:

— Есть еще фактор, которым мы не должны пренебрегать: мнение народных масс в Германии. Очень важно, чтобы мы были хорошо осведомлены о том, что там происходит. Вы должны были бы организовать осведомительную службу во всех больших очагах социализма, которые ближе всего к вашей территории, — в Берлине, Дрездене, Лейпциге, Хемнице, Бреславле...

— Это очень трудно организовать.

— Да, но это необходимо. Подумайте, что на следующий день после военного поражения немецкие социалисты, без сомнения, принудят касту дворянства заключить мир. И если мы можем этому помочь...

Сазонов вздрагивает. Отрывисто и сухо он заявляет:

— О, нет, нет... Революция никогда не будет нашим орудием.

— Будьте уверены, что она есть орудие наших врагов против нас... И Германия не ждет возможного поражения ваших войск, она не ждала войны, чтобы создать себе соумышленников среди ваших рабочих. Вы не можете оспаривать, что забастовки, которые вспыхнули в Петербурге во время визита президента Республики, были вызваны германскими агентами.

— Я это слишком хорошо знаю. Но, повторяю, революция никогда не будет нашим оружием, даже против Германии.

Наш разговор останавливается на этом. Сазонов более не в настроении откровенничать. Появление революционного призрака внезапно заставило его застыть.

Чтобы дать ему отдохнуть, я увожу его в моем экипаже на Крестовский остров. Там мы гуляем пешком под прекрасной тенью деревьев, которая простирается до сверкающего устья Невы.

Мы разговариваем об императоре, я говорю Сазонову:

— Какое прекрасное впечатление я вынес о нем на этих днях в Москве. Он дышал решимостью, уверенностью и силой.

— У меня было такое же впечатление, и я извлек из него хорошее предзнаменование... но предзнаменование необходимое, потому что...

Он внезапно останавливается, как если бы он не решался окончить свою мысль.

Я убеждаю его продолжить. Тогда, беря меня за руку, он говорит тоном сердечного доверия:

— Не забывайте, что основная черта характера государя это мистическая покорность судьбе.

Затем он передает мне рассказ, который он слышал от своего шурина Столыпина, бывшего премьер-министра, убитого 18 сентября 1911 года.

Это было в 1909 году, когда Россия начинала забывать кошмар японской войны и последовавших за ней мятежей. Однажды Столыпин предложил государю важную меру внутренней политики. Задумчиво выслушав его, Николай II делает скептически-равнодушное движение, которое как бы говорит: «Это или что-нибудь другое — не все ли равно...» Потом он заявляет грустным голосом: «Мне не удается ничего из того, что я предпринимаю, Петр Аркадьевич. Мне не везет... К тому же человеческая воля так бессильна...»

Мужественный и решительный по натуре, Столыпин энергично протестует. Тогда царь у него спрашивает:

— Читали вы Жития Святых?

— Да... по крайней мере, частью, так как, если не ошибаюсь, этот труд содержит около 20 томов.

— Знаете ли вы также, когда день моего рождения?

— Разве я мог бы его не знать? 6 мая.

— А какого святого праздник в этот день?

— Простите, государь, не помню.

— Иова Многострадального.

— Слава Богу. Значит, царствование вашего величества завершится со славой, так как Иов, смиренно претерпев самые ужасные испытания, был вознагражден благословением Божиим и благополучием.

— Нет, поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я обречен на страшные испытания; но я не получу моей награды здесь, на земле... Сколько раз применял я к себе слова Иова: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне».

Несомненно, что эта война обязывает все воюющие стороны мобилизовать до конца имеющиеся нравственную энергию и организационные силы. История, только что рассказанная мне Сазоновым, привела меня к наблюдению, к которому я часто приходил с тех пор, когда стал жить среди русских, к наблюдению, которое в известном смысле суммирует их национальный облик.

Если слово «мистицизм» использовать в его широком смысле, то русский человек является исключительно мистиком. Он — мистик не только в своей религиозной жизни, но также и в социальной, политической и эмоциональной.

За всеми доводами, которые диктуют его поведение, всегда видна приверженность к определенной вере. Он рассуждает и действует, словно верит в то, что развитие человечества вызвано тайными, сверхъестественными силами, оккультной, деспотической и диктаторской властью. Этот его настрой, более или менее общепризнанный и осознанный, связан с его воображением, которое, естественно, неуправляемо и не ограничено какими-либо рамками. Этот настрой является также результатом его атавизма, географического положения, климата и истории.

Предоставленный самому себе, он не испытывает необходимости в том, чтобы выяснять, каков процесс происхождения вещей или каковы их практические и определяющие факторы, а также благодаря каким рациональным и удачным средствам они могут появиться на свет и состояться. Равнодушный к логической определенности, он лишен вкуса к продуманному и тщательному наблюдению или к аналитическому и дедуктивному исследованию. Он в меньшей степени полагается на свой рассудок, чем на свое воображение и на способность отдаваться эмоциям; его менее заботит способность понимать, чем способность «чувствовать» и «прорицать». Обычно он действует по интуиции или в соответствии с шаблоном и с природной беспомощностью.

С религиозной точки зрения его вере присуща созерцательность, склонность к фантазированию, она насыщена смутными надеждами, суеверными страхами и мессианскими ожиданиями; он всегда в поиске прямой связи с незримым и божественным.

С политической точки зрения концепция действенной мотивации крайне чужда ему. Царизм представляется ему в виде метафизической реальности. Он приписывает царю и его министрам истинную добродетель, соответствующую динамическую силу и некую магическую власть править империей, исправлять злоупотребления, осуществлять реформы, устанавливать господство справедливости и т.д. Какими законодательными мерами, с помощью какого административного механизма они могут эффективно осуществлять это? Это не его, а их дело, их секрет.

Также и в своей эмоциональной жизни русский человек постоянно ощущает на себе подчиняющее воздействие инородных сил, которые руководят им против его же воли. Дабы оправдать свои грехи, личные недостатки, причуды и поражения, он обычно ссылается на невезение, судьбу, мистическое влияние «Потустороннего» и зачастую даже на колдовство и магию сатаны.

Подобная концепция подхода к решению проблем не вполне адекватно содействует личным, ответственным усилиям и постоянным мужественным поступкам. Именно поэтому русский человек так часто удивляет нас своей беззаботностью, своей позицией, выражаемой фразой «подождем и увидим», и своим пассивным безропотным бездействием.

И наоборот — хотя почти невозможно взывать к его душе — он способен на самые вдохновенные порывы и на самые героические жертвы. И вся история русского народа доказывает, что русский человек всегда отдает себя без остатка, когда он чувствует, что он действительно нужен...

Прошлой ночью скончался папа римский Пий X. Соберется ли когда-либо совет кардиналов для выбора нового папы римского при более мрачных обстоятельствах или при свершении более грандиозного переворота в жизни человечества? Найдет ли коллегия кардиналов в своих рядах папу римского с достаточным человеколюбием, с достаточно глубоким благочестием, с достаточной силой характера и с достаточной политической проницательностью, чтобы играть важнейшую и беспрецедентную роль, которую Ватикану предлагает война?

 

Пятница, 21 августа 1914 года

На бельгийском и французском фронтах наши действия принимают плохой оборот. Я получаю приказание выступить посредником перед императорским правительством с целью ускорить, насколько возможно, наступление русских войск. Я тотчас же отправляюсь к военному министру и энергично излагаю ему просьбу французского правительства. Он призывает офицера и немедленно диктует ему, под мою собственную диктовку, телеграмму великому князю Николаю Николаевичу.

Затем я спрашиваю генерала Сухомлинова по поводу военных операций, происходящих на русском фронте.

Я записываю его сообщения в таких словах:

1. Великий князь Николай Николаевич решил с возможной быстротой продвигаться вперед к Берлину и Вене, главным образом на Берлин, проходя между крепостями Торном, Позеном и Бреслау.

2. Русские армии перешли в наступление по всей линии.

3. Войска, нападающие на Восточную Пруссию, продвинулись вперед на неприятельской территории от 20 до 45 километров; их линия определяется приблизительно Сольдау, Нейденбургом, Лыком, Ангенбургом и Инстербургом.

4. В Галиции русские войска, продвигающиеся на Львов, достигли Буга и Серета.

5. Войска, действующие на левом берегу Вислы, пойдут прямо к Берлину, как только северо-западным армиям удастся зацепить германскую армию.

6. 28 корпусов, выставленные теперь против Германии и Австрии, состоят приблизительно из 1 120 000 человек.

Вчера германцы вошли в Брюссель. Бельгийская армия отступает на Антверпен. Между Мецем и Вогезами французская армия принуждена отступить после того, как она понесла тяжелые потери.

 

Суббота, 22 августа 1914 года

Немцы у Намюра. В то время как один из их корпусов бомбардирует город, большая часть войск продолжает движение к истокам Самбры и Уазы. План германского наступления через Бельгию вырисовывается теперь во всей своей полноте.

 

Воскресенье, 23 августа 1914 года

Наши союзники с того берега Ла-Манша начинают появляться на бельгийском фронте. Одна дивизия английской кавалерии рассеяла уже немецкую колонну... в Ватерлоо! Веллингтон и Блюхер должны были от этого проснуться в своих могилах. Большое сражение завязывается между Монсом и Шарлеруа.

Русские продвигаются в Восточной Пруссии, они заняли Инстербург.

 

Понедельник, 24 августа 1914 года

Мне телеграфируют из Парижа:

«Сведения, полученные из самого верного источника, сообщают нам, что два действующих корпуса, находившихся раньше против русской армии, переведены теперь на французскую границу и заменены на восточной границе Германии полками, составленными из ландвера. План войны германского генерального штаба слишком ясен, чтобы было нужно до крайности настаивать на необходимости наступления русских армий на Берлин. Предупредите неотложно правительство и настаивайте».

Я обращаюсь немедленно к великому князю Николаю Николаевичу и генералу Сухомлинову. В то же время я уведомляю государя.

В тот же вечер я имею возможность уверить французское правительство, что русская армия продолжает свое движение на Кенигсберг и Торн со всей возможной энергией и быстротой. Значительное сражение подготовляется между Наревом и Вкрой.

Сегодня привезли во французский госпиталь в Петербурге адъютанта великого князя Николая Николаевича князя Кантакузена, раненного вблизи Гумбинена пулей в грудь. Доктор Крессон, главный врач, разговаривал с ним несколько минут: раненый еще весь полон наступательного пыла, который увлекает русские войска; он с горячностью утверждает, что великий князь Николай Николаевич решил какой угодно ценой открыть себе дорогу на Берлин.

 

Вторник, 25 августа 1914 года

Немцы победили при Шарлеруа; кроме того, они нанесли нам сильный удар на юге Бельгийских Арденн, вблизи от Невшато. Все французские и английские войска отступают к Уазе и к Семуа.

Эти известия, хотя и просеянные цензурой, вызывают в Петербурге струю беспокойства, которому я противодействую, как могу, воспользовавшись удачной выдумкой, которую Толстой приписывает князю Багратиону в «Войне и мире». Это именно та удачная выдумка, которой следовало бы обрести место в духовном требнике всех главнокомандующих. Во время битвы при Аустерлице князь Багратион получал одно за другим тревожные сообщения. Он выслушивал их, сохраняя полнейшее спокойствие и даже с некоторым выражением одобрения на лице, словно то, что ему докладывали, было как раз то, чего он ожидал.

На севере Восточной Пруссии русские заняли переправы через реки Алле и Ангерап, германцы отступают к Кенигсбергу.

Третьего дня Япония объявила войну Германии. Японская эскадра бомбардирует Киао-Чао.

 

Среда, 26 августа 1914 года

Французская и английская армии продолжают отступать. Укрепленный лагерь Мобежа окружен. Авангард германской кавалерии производит разведку окрестностей Рубе.

Я позаботился о том, чтобы эти события были представлены русской прессой в самом надлежащем (и, может быть, в самом истинном) свете, то есть как временное и методическое отступление, предшествующее будущему повороту лицом к неприятелю, с целью более спокойного и более решительного наступления. Все газеты поддерживают этот тезис.

Великий князь Николай Николаевич передает мне через Сазонова:

— Отступление, предписанное генералом Жоффром, совершено по всем правилам стратегии. Мы должны желать, чтобы отныне французская армия как можно меньше подвергалась опасности; чтобы она не поддавалась деморализации; чтобы она берегла всю свою способность к нападению и свободу маневра до того дня, когда русская армия будет в состоянии нанести решительные удары.

Я спрашиваю Сазонова:

— Скоро ли наступит этот день?.. Подумайте, что наши потери громадны и что немцы находятся в 250 километрах от Парижа...

— Я думаю, что великий князь Николай Николаевич намерен предпринять важную операцию, чтобы задержать возможно большее число немцев на нашем фронте.

— Без сомнения, в окрестностях Сольдау и Млавы?

-Да!

В этом кратком ответе, мне кажется, я чувствую некоторое умолчание. Поэтому я умоляю Сазонова быть более откровенным.

— Подумайте, — говорю я, — какой это серьезный момент для Франции...

— Я знаю это... И я не забываю того, чем мы обязаны Франции; этого не забывают также ни государь, ни великий князь. Следовательно, вы можете быть уверены, что мы сделаем все что в наших силах, чтобы помочь французской армии... Но, с точки зрения практической, трудности очень велики. Генерал Жилинский, главнокомандующий Северо-Западным фронтом, считает, что всякое наступление в Восточной Пруссии обречено на верную неудачу, потому что наши войска еще слишком разбросаны и перевозки встречают много препятствий. Вы знаете, что местность пересечена лесами, реками и озерами... Начальник штаба генерал Янушкевич разделяет мнение Жилинского и сильно отговаривает от наступления. Но квартирмейстер, генерал Данилов, с неменьшей силой настаивает на том, что мы не имеем права оставлять нашу союзницу в опасности и что, несмотря на несомненный риск предприятия, мы должны немедленно атаковать. Великий князь Николай Николаевич издал об этом приказ... Я не удивлюсь, если операции уже начались.

 

Четверг, 27 августа 1914 года

Немцы вошли в Перонн и Лонгви. В Париже образовано министерство национальной обороны. Вивиани сохраняет председательство в совете, без портфеля; Бриан получил министерство юстиции, Делькассе — министерство иностранных дел, Мильеран — военное, Рибо — финансов и т.д. Два объединенных социалиста, Жюль Гед и Марсель Самба, входят в кабинет.

Эта комбинация производит здесь наилучшее впечатление. Ее толкуют в одно и то же время как блестящее свидетельство нашей национальной солидарности и как залог непреклонной решимости, с которой Франция будет продолжать войну.

 

Пятница, 28 августа 1914 года

Великий князь Николай Николаевич сдержал слово. По его повелительному приказу пять корпусов генерала Самсонова атаковали третьего дня неприятеля в районе Млава — Сольдау. Место нападения хорошо выбрано, чтобы заставить немцев перевести туда многочисленные силы, потому что победа русских в направлении Алленштейна имела двойной результат: открыла им дорогу на Данциг и отрезала отступление германской армии, разбитой под Гумбиненом.

 

Суббота, 29 августа 1914 года

Сражение, завязавшееся в Сольдау, продолжается с ожесточением. Каков бы ни был окончательный результат, достаточно уже того, что борьба продолжается, чтобы английские и французские войска имели время переформироваться в тылу и продвинуться вперед.

Русские войска на юге находятся в 40 километрах от Львова.

 

Воскресенье, 30 августа 1914 года

Сегодня утром, войдя в кабинет Сазонова, я поражаюсь его мрачным и напряженным видом.

— Что нового? — говорю я ему.

— Ничего хорошего.

— Дела плохи во Франции?

— Немцы приближаются к Парижу.

— Да, но наши войска целы и их моральное состояние превосходно. Я с уверенностью жду, что они повернутся лицом к неприятелю... А сражение при Сольдау?

Он молчит, кусая губы, мрачно глядя. Я спрашиваю:

— Неудача?

— Большое несчастье... Но я не имею права говорить вам об этом. Великий князь Николай Николаевич не хочет, чтобы эта новость стала известной раньше чем через несколько дней. Она и так распространилась слишком быстро и широко, потому что наши потери ужасны.

Я спрашиваю у него некоторые подробности. Он утверждает, что у него нет никаких точных сведений.

— Армия Самсонова уничтожена. Это все, что я знаю.

После некоторого молчания он продолжает простым тоном:

— Мы должны были принести эту жертву Франции, которая показала себя такой верной союзницей.

Я благодарю его за эту мысль. Затем, несмотря на большую тяжесть, которая лежит и у него, и у меня на сердце, мы переходим к обсуждению текущих дел.

В городе никто еще не подозревает о несчастье при Сольдау. Но непрерывное отступление французской армии и быстрое продвижение немцев на Париж возбуждают в публике самые пессимистические предположения. Вожаки распутинской клики заявляют даже, что Франция скоро будет принуждена заключить мир. Высокопоставленному лицу, которое повторяет мне эту клевету, я отвечаю, что характер государственных людей, которые только что приняли власть, не позволяет останавливаться хоть на одно мгновение на таком предположении, что к тому же дело еще далеко не проиграно и что день победы, может быть, близок.

 

Понедельник, 31 августа 1914 года

При Сольдау русские потеряли 110 000 человек, из них 20 000 убитыми или ранеными и 90 000 пленными. Два из пяти начавших сражение корпусов, 13-й и 16-й, были окружены. Вся артиллерия уничтожена.

Предположения высшего командования были, к сожалению, слишком правильны: наступление оказалось преждевременным. Основная причина неудачи — недостаточное сосредоточение войск и чрезмерная трудность перевозок в области, изрезанной реками, усыпанной озерами и лесами. Кажется, несчастье было еще увеличено ошибкой в движении: генерал Артамонов, который командовал левым флангом, отошел на двадцать километров назад, не предупредив генерала Самсонова.

Один из пунктов, где сражение было наиболее ожесточенным, — деревня Танненберг, в 35 километрах на север от Сольдау. Там в 1410 году польский король Владислав V дал бой тевтонским рыцарям: первая победа славянства над германизмом. Отсроченный на пятьсот четырнадцать лет, реванш тевтонов тем более ужасен.

 

Вторник, 1 сентября 1914 года

Сазонов сообщает мне сегодня утром, на основании телеграммы Извольского, что правительство Республики решило переехать в Бордо, если главнокомандующий найдет, что высшие интересы национальной обороны побуждают не преграждать немцам дороги на Париж.

— Это решение горестное, но прекрасное, — говорит он мне, — и оно заставляет меня удивляться французскому патриотизму.

Затем он сообщает мне телеграммы, посланные 30 и 31 августа полковником Игнатьевым, военным атташе при французской главной квартире, каждая фраза которых проникает в меня, как удар кинжала: немецкая армия, обойдя левый фланг французской армии, непреодолимо продвигается на Париж, в среднем переходами по 30 километров...

По моему мнению, вступление немцев в Париж есть только вопрос дней, так как французы не располагают достаточными силами, чтобы произвести контратаку против обходящей группы, без риска быть отрезанными от остальных войск... К счастью, он признает, что дух войск остается превосходным.

Сазонов спрашивает меня:

— Разве нет способов защищать Париж?.. Я думал, что Париж основательно укреплен... Я не могу скрыть от вас, что взятие Парижа произвело бы здесь прискорбное впечатление, особенно после нашего несчастья у Сольдау, так как в конце концов узнают, что мы потеряли там 110 000 человек.

Взяв снова телеграммы полковника Игнатьева, я оспариваю, как только могу, его заключения; я уверяю, что укрепленный лагерь вокруг Парижа сильно вооружен, и утверждаю, что характер генерала Галлиени гарантирует нам упорство сопротивления.

Указом, подписанным вчера вечером, установлено, что город Санкт-Петербург будет отныне называться Петроградом. Как политическая манифестация, как протест славянского национализма против немецкого втирания мера эта настолько же демонстративна, насколько своевременна. Но с точки зрения исторической — это ошибка.

Нынешняя столица империи не является славянским городом; она олицетворяла собой недавнее прошлое русской жизни; она находится в стране финнов, где так долго превалировала шведская культура, и на границах с балтийскими провинциями, где по-прежнему доминирует немецкое влияние. Архитектура столицы целиком западная, у нее вполне современный облик. Именно таким Петр Великий и хотел сделать Санкт-Петербург — современным, западным городом. Таким образом, наименование «Петроград» не просто ошибка, но и историческая логическая несообразность.

 

Среда, 2 сентября 1914 года

Сообщение русского штаба объявляет о несчастии при Сольдау в следующих выражениях: «На юге Восточной Пруссии превосходящие силы противника атаковали два наших корпуса и нанесли им значительные потери. Генерал Самсонов убит».

Публика не обманывается этим лаконизмом. Шепотом передают всевозможные версии относительно этого сражения; преувеличивают цифры потерь; обвиняют генерала Ренненкампфа в измене; доходят до того, что говорят, будто немцы имеют шпионов среди окружающих Сухомлинова лиц; наконец, уверяют, что генерал Самсонов не был убит, но что он покончил самоубийством, не желая пережить уничтожения своей армии.

Генерал Беляев, начальник Главного управления Генерального штаба, утверждает, что энергичное наступление русских в Восточной Пруссии и быстрота их продвижения на Львов заставляют немцев возвращать на восток войска, которые направлялись во Францию.

— Я могу, — говорит он мне, — гарантировать вам, что немецкий штаб не ожидал, что мы так быстро вступим в строй; он думал, что наша мобилизация и наше сосредоточивание войск будут происходить значительно медленнее; он рассчитывал, что мы не сможем начать наступление ни в одном пункте раньше 15 или 20 сентября, и он полагал, что до тех пор он будет иметь время вывести Францию из строя... Итак, я считаю, что немцам не удалось привести в исполнение их первоначальный план...

 

Четверг, 3 сентября 1914 года

От Уазы до Вогезов семь немецких армий, грозный Левиафан из стали, продолжают свое охватывающее наступление с быстротой переходов, с совершенством маневров и силой ударов, о которых еще ни одна война не давала представления. В настоящий момент линия французской и английской армий отмечается с востока на запад таким образом: Бельфор, Верден, Витри ле Франсуа, Сезанн, Mo, Понтуаз.

В Галиции, к счастью, успех у русских блестящий. Они вступили во Львов. Отступление австро-венгерцев приняло характер бегства.

С 17 августа русские, отправившись от линии Ковель — Ровно — Проскуров, продвинулись на 200 километров. Во время этой операции они захватили 70 000 человек и 300 орудий. На фронте Люблин — Холм австро-венгерцы еще сопротивляются.

 

Пятница, 4 сентября 1914 года

Угроза, которая царит над Парижем, поддерживает в русском обществе пессимистическое настроение, почти заставляющее забывать победу у Львова. Здесь не сомневаются в том, что германцы приступом овладеют укрепленным Парижем. После этого, как говорят, Франция будет принуждена капитулировать. Затем Германия обратится всей своей массой на Россию.

Откуда исходят эти слухи? Кем они распространяются?

Разговор, который я только что имел с одним из моих тайных осведомителей N., слишком просвещает меня в этом отношении. Личность эта подозрительная, как все люди его ремесла; но он хорошо осведомлен о том, что происходит и что говорится среди лиц, окружающих монархов. Кроме того, он теперь имеет особо вескую причину говорить со мною искренно. После восхваления великолепного патриотизма, воодушевляющего Францию, он продолжает:

— Я пришел заимствовать у вас немного бодрости, ваше превосходительство, так как, не скрою, я отовсюду слышу самые мрачные предсказания.

— Пусть бы подождали, по крайней мере, результата сражения, которое начинается на Марне... И даже если это сражение не будет удачным для нас, дело еще вовсе не безнадежно...

Я подтверждаю свое уверение рядом положительных фактов и обдуманных предположений, которые не оставляют мне никакого сомнения в нашей окончательной победе, если у нас хватит хладнокровия и упорства.

— Это правда, — отвечает N. — И мне очень приятно это слышать. Но есть один элемент, который вы не принимаете в соображение и который играет большую роль в пессимизме, наблюдаемом повсюду... особенно в высших сферах.

— Ах, особенно в высших сферах?

— Да, в высших слоях двора и общества, среди людей, которые обычно близки к монархам и которые больше всего беспокоятся.

— Почему же?

— Потому что... Потому что в этих кругах уже давно обращают внимание на неудачи императора, знают, что ему не удается все, что он предпринимает, что судьба всегда против него, наконец, что он явно обречен на катастрофы. К тому же кажется, что линии его руки ужасны.

— Как?.. Такие пустяки могут производить впечатление?

— Чего же вы хотите, господин посол. Мы русские и, следовательно, суеверны. Но разве не очевидно, что императору предопределены несчастья?

Понизив голос, как если бы он сообщал мне страшную тайну, и устремив на меня пронзительный взгляд своих желтых глаз, которые по временам вспыхивают мрачным огнем, он перечисляет невероятный ряд происшествий, разочарований, превратностей судьбы, несчастий, которые в продолжение девятнадцати лет отмечали царствование Николая II. Ряд этот начинается торжеством коронации, когда на Ходынском поле в Москве 2000 мужиков были задавлены в суматохе. Через несколько недель император отправляется в Киев, на его глазах тонет в Днепре пароход с 300 пассажирами. Несколько недель спустя он присутствует в поезде при внезапной смерти своего любимого министра князя Лобанова. Живя под постоянной угрозой анархических бомб, он страстно желает сына, наследника, но родятся четыре дочери подряд; а когда Господь наконец дарует ему сына, ребенок носит в себе зародыш неизлечимой болезни. Не любя ни роскоши, ни света, он стремится отдохнуть от власти среди спокойных семейных радостей: его жена — несчастная, нервная больная, которая поддерживает вокруг себя волнение и беспокойство. Но это еще не все: после мечтаний об окончательном царстве мира на земле он вовлечен несколькими интриганами своего двора в войну на Дальнем Востоке; его армии, одна за другой, разбиты в Маньчжурии, его флот потоплен в морях Китая. Затем великое революционное дуновение проносится над Россией: бунты и резня следуют друг за другом, без перерыва — в Варшаве, на Кавказе, в Одессе, Киеве, Вологде, Москве, Петербурге, Кронштадте; убийство великого князя Сергея Александровича открывает эру политических убийств. И когда волнение едва успокаивается, председатель Совета Столыпин, который выказал себя спасителем России, падает однажды вечером в киевском театре перед императорской ложей от револьверного выстрела агента тайной полиции.

Дойдя до конца этой мрачной серии, N. заключает:

— Вы признаете, ваше превосходительство, что император обречен на катастрофы и что мы имеем право бояться, когда размышляем о перспективах, которые эта война открывает перед нами?

— Следует относиться к своей судьбе без трепета, ибо я из тех, которые верят, что судьба должна считаться с нами; но если вы так чувствительны к несчастным влияниям, разве вы не заметили, что царь имеет теперь среди своих противников человека, который, что касается неудач, не уступит первенства никому, а именно — императора Франца Иосифа. В игре против него нет риска, потому что выигрыш несомненен.

— Да, но есть еще Германия. И мы не в силах ее победить.

— Одни — нет. Но рядом с вами стоят Франция и Англия... Затем, ради Бога, не говорите себе заранее, что вы не в силах победить Германию. Сражайтесь сначала со всей энергией, со всем героизмом, на который вы способны, и увидите, что с каждым днем победа будет вам казаться более очевидной.

Папой римским избран кардинал делла Кьеза. Он взял имя Бенедикта XV. С далеких времен Григория VII еще никогда столь величественная и исключительная роль не предлагалась наместнику Христа.

 

Суббота, 5 сентября 1914 года

В Лондоне достигнуто соглашение о формулировке декларации, в силу которой Франция, Англия и Россия обязались не заключать мир сепаратно. Эта оговорка фигурировала во франко-русской конвенции 1892 года. Присоединение Англии к нашему союзу сделало необходимым это новое соглашение, и официальное сообщение о нем, возможно, произведет большой эффект.

Русские заняли Стрый, в восьмидесяти километрах от Лемберга (Львова). Их кавалерийский авангард вышел к карпатским перевалам. Вена — в панике.

 

Воскресенье, 6 сентября 1914 года

В настоящее время все внимание к войне сфокусировалось на развитии событий на западном фронте. Немецкая первая армия под командованием генерала фон Клюка, действующая на самом крайнем участке правого охватывающего фланга движущего фронта, только что неожиданно повернула к югу, оставив Париж справа от себя, словно пытаясь обойти наш левый фланг и отбросить его назад за Сену в направлении Фонтенебло. Таким образом, решающий час пробил. Собирается ли французская армия, наконец, выстоять? Теперь на карту поставлено будущее Франции, будущее Европы, будущее всей вселенной.

 

Понедельник, 7 сентября 1914 года

В Галиции операции русской армии развиваются блестяще. Австро-венгры только что потерпели два жестоких поражения: одно — перед Люблином, второе — в окрестностях Равы-Русской. Но, с другой стороны, в Восточной Пруссии русские отступают под натиском немцев.

Во Франции продолжается упорное сражение. На данный момент немцы, кажется, отказываются от идеи прямого наступления на Париж.

 

Вторник, 8 сентября 1914 года

Вчера, после ужасающей, продолжавшейся одиннадцать дней бомбардировки капитулировал Мобеж. На всем остальном фронте и особенно к северо-востоку от Парижа идет жестокое и беспрерывное сражение. Но пока ничего решающего не произошло.

Генерал Беляев по секрету сообщил мне, что армия Гинденбурга, действующая в Восточной Пруссии, получила значительные подкрепления, и русские вынуждены оставить район Мазурских озер.

«С точки зрения здравой стратегии, — говорит он, — наше отступление следовало бы начать несколько дней назад, но великий князь Николай Николаевич хотел сделать все, чтобы облегчить положение французской армии».

 

Среда, 9 сентября 1914 года

На восток от Парижа, от Урка до Монмирайля, французские и английские войска медленно продвигаются вперед. По совершенно правильному инстинкту русское общественное мнение гораздо более интересуется сражением на Марне, чем победами в Галиции.

Вся судьба войны действительно решается на Западном фронте. Если Франция не устоит, то Россия принуждена будет отказаться от борьбы. Бои в Восточной Пруссии дают мне каждый день новые доказательства этого. Ясно, что русским не по плечу бороться с немцами, которые подавляют их превосходством тактической подготовки, искусством командования, обилием боевых запасов, разнообразием способов передвижения. Зато русские кажутся равными с австро-венграми; они имеют даже преимущество в рвении и в стойкости под огнем.

 

Четверг, 10 сентября 1914 года

На восток от Вислы, на границе северной Галиции и Польши, русские прорвали неприятельскую линию между Красником и Томашевом. Но в Восточной Пруссии армия генерала Ренненкампфа в расстройстве.

Из Франции известия удовлетворительны. Наши войска перешли Марну между Mo и Шато-Тьерри. У Сезанна прусская гвардия была отброшена на север от Сент-Гондских болот. Если наш правый фланг, который образует петлю и простирается от Барле-Дюка до Вердена, будет стойко держаться, вся немецкая линия разорвется.

 

Пятница, 11 сентября 1914 года

Победа! Мы выиграли сражение на Марне! На всем фронте германские войска отступают на север! Теперь Париж вне опасности! Франция спасена!

Русские также победили между Красником и Томашевом. Австро-венгерские силы, увеличенные немецкими подкреплениями, доходили более чем до миллиона человек; артиллерии насчитывалось более 2500 пушек. Зато армия генерала Ренненкампфа должна была покинуть Восточную Пруссию; немцы заняли Сувалки.

 

Суббота, 12 сентября 1914 года

Победа на Марне приветствуется всеми русскими общественными кругами как спасение. В посольство поздравления льются потоком. Но недавняя катастрофа при Сольдау и тревожные слухи, циркулировавшие в последние два дня о ходе проходящего крупного сражения на востоке Восточной Пруссии, повсеместно ввергают граждан России в подавленное состояние, делая их безразличными к достигнутым блестящим успехам в Галиции. И даже если представители русской общественности и отдают щедрую дань героизму французской армии и искусному маневрированию генерала Жоффра, то они не упускают случая при этом добавлять, что если б не было ужасающего множества погибших при Сольдау, то немцы теперь были бы в Париже.

Распутин, выздоровевший после нанесенной ему раны, вернулся в Петроград. Он легко убедил императрицу в том, что его выздоровление есть блистательное доказательство божественного попечения.

Он говорит о войне не иначе, как в туманных, двусмысленных, апокалиптических выражениях; из этого заключают, что он ее не одобряет, и предвидят большие несчастья.

В Петроград только что вернулась еще одна персона, чье возвращение в равной степени дает мне мало повода для того, чтобы я поздравил самого себя с этим событием, поскольку этот человек, вернувшись, только тем и занимался, что отводил душу мрачными пророчествами. Я имею в виду графа Витте, находившегося в Биаррице, когда вспыхнула война. Он позавчера навестил меня.

Мое личное знакомство с ним ограничивается единственной встречей в Париже осенью 1905 года. Он возвращался из Америки после подписания Портсмутского мирного договора и очень резко отзывался о Франции, обвиняя ее в недостаточной поддержке своего союзника, России, в ее конфронтации с Японией. В то время на меня произвели сильное впечатление его острый ум, широкие взгляды, несколько самоуверенная, с налетом апломба, манера говорить, да и вся его личность.

Позвольте мне привести некоторые биографические подробности о нем. Сергей Юльевич Витте родился 29 июня 1849 года на Кавказе, где его отец был директором местной школы. Его мать, урожденная Фадеева, принадлежала к старинному русскому роду. Он поступил на математическое отделение Одесского университета, но денежные затруднения вынудили его прекратить там занятия. После этого он получил место в компании Юго-Западных железных дорог. Он был еще всего лишь начальником станции Попельня, небольшого местечка неподалеку от Киева, когда Вышнеградский, президент компании, «обнаружил его» и одним махом повысил до должности управляющего отделом эксплуатации компании.

В 1889 году Вышнеградский был назначен министром финансов, и он немедленно вызвал Витте в Санкт-Петербург и сделал его своей правой рукой. Их тесное сотрудничество быстро привело к тому, что репутация России поднялась до уровня, которого она ранее никогда не достигала. Однако в 1892 году Вышнеградский, измотанный работой, вынужден был подать в отставку. Витте стал его преемником на посту министра финансов. Его сила характера, опыт и таланты вскоре обеспечили ему исключительное место среди политических лидеров империи. В конце 1903 года он стал председателем Кабинета министров, но ему не удалось взять верх над безумной комбинацией интриг и спекулятивных сделок, которая привела к последовавшему 8 февраля началу маньчжурской войны. После Мукденской и Цусимской катастроф все единодушно признали, что только он один был достоин того, чтобы вести мирные переговоры. 5 сентября 1905 года он имел честь выполнить печальную обязанность подписать Портсмутский мирный договор.

В качестве награды Николай II пожаловал ему титул графа, но в глубине сердца царь ненавидел эту гордую и ироничную натуру, этот уравновешенный, проницательный и едкий ум, при контакте с которым он всегда чувствовал себя не в своей тарелке и обезоруженным.

Однако революционные беспорядки все больше возрастали, став настоящей угрозой для основ династии.

До сих пор Витте всегда был искренним сторонником самодержавия. С его точки зрения у западных государств не было особых причин гордиться своими конституционными догмами, и царизм, — хотя часть его аппарата, возможно, могла бы пойти на обновление, — идеально подходил инстинктам, нравам и способностям русского народа. Но перед лицом этой возрастающей угрозы Витте не колебался.

30 октября, после непрерывных переговоров с объятым страхом царем, он убедил последнего подписать знаменитый Манифест, которому, казалось, было суждено стать русской Великой хартией вольности и, допуская принцип различных фундаментальных свобод, предписать созыв в самые ближайшие сроки Государственной думы. Неделей позже Витте был назначен председателем Совета министров.

В течение последовавших месяцев положение в стране нисколько не изменилось к лучшему. Ободренные своими первыми успехами партии левых выдвинули новые требования. Самонадеянность и дерзость революционеров неизмеримо возросли. Одновременно агрессивные реакционные силы, дело рук «Черных Сотен», мобилизовали отсталое население во имя ортодоксального абсолютизма. Повсеместно в империи прокатилась волна резни и избиения либералов, интеллигенции и евреев. Витте вскоре понял, что он никогда не сможет наладить отношения ни с Думой, поскольку последняя следовала подстрекательской программе, ни с консерваторами, так как они никогда не простили бы ему манифеста 30 октября.

Предпочитая сохранить себя для будущего, он подал царю прошение об отставке. Царь был только рад его уходу с поста председателя Совета министров. Но, прежде чем отдать портфель председателя, Витте не отказал себе в удовольствии добиться последнего успеха на поприще государственной службы — в области финансов, в которой он был признанным знатоком. 16 апреля 1906 года в Париже он договорился о займе на сумму в два миллиарда франков на условиях, весьма выгодных для русского казначейства. 5 мая Николай II наконец принял его отставку и назначил в качестве преемника Ивана Логиновича Горемыкина, нынешнего председателя Совета министров.

Витте приехал в Санкт-Петербург из Биаррица неделю назад и, как я уже сказал, позавчера навестил меня. Он напомнил мне о нашей встрече осенью 1905 года и сразу же, не став тратить время на предварительные общие темы, вступил со мной в дискуссию, держа прямо голову, устремив на меня взгляд и неторопливо выговаривая отчеканенные и точные слова.

— Эта война — сумасшествие, — заявил он. — Она была навязана царю, вопреки его благоразумию, глупыми и недальновидными политиканами. России она может принести только катастрофические результаты. Лишь Франция и Англия могут надеяться извлечь из победы какую-нибудь пользу... Во всяком случае наша победа представляется мне чрезвычайно сомнительной.

— Конечно, — отвечал я, — польза, которую предстоит извлечь из этой войны, также как и из любой другой, зависит от победы. Но я полагаю, что если мы одержим верх, то Россия получит свою долю, причем немалую, преимуществ и вознаграждений... В конце концов, — и извините, что я об этом напоминаю, — если весь мир сейчас охвачен пламенем войны, то это происходит в угоду интересов в первую очередь и прежде всего России, интересов, которые затрагивают главным образом славян, но не Францию или Англию.

— Несомненно, вы имеете в виду наш престиж на Балканах, наш религиозный долг защищать своих кровных братьев, свою историческую и священную миссию на Востоке? Но это же романтическая, вышедшая из моды химера. Никто здесь, по крайней мере ни один мыслящий человек, теперь не принимает всерьез этот беспокойный и полный самомнения балканский люд, в котором нет ничего славянского. Они всего лишь турки, получившие ошибочное имя при крещении. Мы обязаны дать возможность сербам терпеть наказание, которое они заслуживают. Что им было до славянского братства, когда их король Милан сделал Сербию австрийским владением? Это все, что касается причин происхождения этой войны!

А теперь поговорим о выгодах и наградах, которые она нам принесет. Что мы надеемся получить? Увеличение территории. Боже мой! Разве империя его величества еще недостаточно большая? Разве мы не обладаем в Сибири, Туркестане, на Кавказе, в самой России громадными пространствами, которые все еще остаются нетронутой целиной?.. Тогда каковы те завоевания, которые манят наш глаз? Восточная Пруссия? Разве уже у императора не слишком ли много немцев среди его подданных? Галиция? Она же полна евреями! Кроме того, как только мы аннексируем польские территории, входящие в состав Австрии и Пруссии, мы сразу же потеряем всю русскую Польшу. Не совершайте ошибку: когда Польша обретет свою территориальную целостность, она не станет довольствоваться автономией, которую ей так глупо пообещали. Она потребует — и получит — свою абсолютную независимость. На что мы ещё должны надеяться? На Константинополь, на Святую Софию с крестом, на Босфор, на Дарданеллы? Это слишком безумная идея, чтобы она стоила минутного размышления! И даже если мы допустим, что наша коалиция одержит полную победу, а Гогенцоллерны и Габсбурги снизойдут до того, что запросят мира и согласятся с нашими условиями, — то это будет означать не только конец господства Германии, но и провозглашение республики повсюду в Центральной Европе. Это будет означать одновременный конец царизма! Я предпочитаю умалчивать относительно того, что может ожидать нас, в случае принятия гипотезы нашего поражения.

— К каким же практическим выводам вы приходите?

— Мои практические выводы заключаются в том, что мы должны покончить с этой глупой авантюрой и как можно скорее.

— Вы понимаете, что я не могу поддерживать вашу критику русского правительства за то, что оно выступает в защиту Сербии. Но вы утверждаете, что оно несет ответственность за начало войны. Это не ваше правительство хотело войны, и не французское или британское правительства. Я могу гарантировать, что три правительства честно делали все возможное, чтобы спасти мир на земле. В любом случае, сегодня вопрос состоит не в том, чтобы выяснить, можно или нельзя было избежать войны, а в том, чтобы добиться победы. Ибо выводы, к которым вы сами пришли, допуская предположение о нашем поражении, настолько ужасны, что вы не смеете упоминать о них! Что же касается вашего пожелания «скорой ликвидации этой глупой авантюры», то эта идея, услышанная из уст такого государственного деятеля, как вы, меня только удивляет. Разве вы не в состоянии видеть, что гигантская битва, в которую мы вовлечены, является смертельной дуэлью и что компромиссный мир означал бы триумф Германии?

С недоверчивым видом он ответил:

— Итак, мы должны продолжать сражаться?!

— Да, до победы.

Он слегка пожал плечами. Затем, после минутного колебания, продолжал:

— Боюсь, господин посол, что вы верите определенным необоснованным слухам и считаете, что мною руководят недобрые чувства к Франции; именно этим объясняется все то, что вам не нравится в сказанных мною словах.

— Если бы я верил, что вы испытываете недобрые чувства по отношению к Франции, особенно в данный момент, то я бы, господин граф, не принял вас у себя; во всяком случае, я бы давно прекратил нашу беседу. Все, что я знаю, так это то, что вы негативно относитесь к политике Тройственной Антанты.

— Да, но всегда был сторонником союза с Францией.

— При том условии, что этот союз был бы доукомплектован союзом с Германией.

— Я признаю это.

— А как насчет Эльзас-Лотарингии? Как это укладывается в рамки вашей комбинации?

— Трудность с решением этой проблемы не казалась мне непреодолимой. Во всяком случае, я никогда бы не пожертвовал союзом с Францией ради союза с Германией, и я предоставлял убедительное доказательство этому.

— Вы имеете в виду то, что случилось в Бьерке между императором Николаем и императором Вильгельмом в июле 1905 года?

— Да, но это та тема, в отношении которой я обязан хранить молчание... Вы не будете возражать, если я спрошу вас, что вам известно об этом?

— Наша информация об этом событии очень неполная, и, учитывая интересы самой Антанты, мы не старались уточнить полуконфиденциальные данные, которые мой предшественник, господин Бомбар, получил от вас.

Если бы мне нужно было собрать вместе по крупицам различную информацию по этому вопросу, то я бы сказал, что на встрече в Бьерке император Вильгельм предложил царю заключить соглашение, несовместимое с франко-русским альянсом, и что, благодаря вашему личному вмешательству, этот замысел германского императора не был реализован.

— Все именно так.

— Разрешите мне, в свою очередь, задать вопрос вам. Обязывало ли Францию соглашение, предложенное императором Вильгельмом, в будущем действовать сообща с Германией?

— Я поклялся хранить тайну в отношении этого дела... Все, что я могу сказать вам, так это то, что император Вильгельм никогда не простил мне неудачу его замысла. И тем не менее они обвиняют меня в том, что я являюсь германофилом! На самом деле император Николай ненавидит меня еще больше не только потому, что я не дал хода немецкой интриге, а потому, — и это мой еще больший проступок — что вскоре после этого я представил на его подпись знаменитый манифест от 30 октября 1905 года, который дал Думе, законодательную власть. С тех пор император стал рассматривать меня, как своего врага, и принялся заявлять своим близким о том, что я мечтаю стать его преемником в качестве президента Российской республики. Какой абсурд!.. Какая жалость!.. Судя по тем чувствам, которые император питает по отношению ко мне, вы можете представить, что именно думает обо мне императрица! Но хватит об этих пустяках! Боюсь, что я отнял у вас слишком много времени, господин посол, и, возможно, злоупотребил вашим вниманием, изливая свою душу. Прошу вас только помнить, что в одном важном деле я доказал, что являюсь истинным другом Франции.

— Я никогда не забуду этого и благодарен вам за конфиденциальную беседу.

Витте, поднявшись с кресла, выпрямился с некоторой неловкостью, свойственной людям высокого роста, и весьма приветливо распрощался со мной.

Когда он ушел, я отправился на прогулку по островам. Пока я прохаживался вдоль безлюдной улицы, которая остается моим любимым местом для прогулок, я прокрутил в уме эту долгую беседу. Перед моими глазами все еще стояла высокая фигура пожилого государственного деятеля, личности загадочной и беспокойной, обладающей глубоким умом, деспотической, надменной, уверенной в своих силах, жертвой амбиций, ревности и гордости. Я думаю, что если война для нас будет складываться неблагоприятно, то в силу своего характера он вернётся к активной государственной деятельности. Но я также думаю, насколько пагубным может быть распространение его идей о войне для страны со столь эмоциональным и нестабильным общественным мнением и насколько опасно было бы заявить русским людям, что «с этой глупой авантюрой необходимо покончить, как можно скорее»*.

(* Документы опубликованные большевиками в сентябре 1917 года, полностью пролили свет на то, что случилось между двумя императорами, когда они встретились 23 июля 1905 года на борту яхты «Гогенцоллерн» в Бьерке. Теперь известно, что император Вильгельм неожиданно предложил царю Николаю договор о союзе между Германией и Россией; этот договор, направленный против Англии, оговаривал последующее присоединение к нему Франции. Ослепленный красноречием кайзера, Николай II сразу же подписал договор, не потратив времени на то, чтобы проконсультироваться со своим министром иностранных дел, графом Ламсдорфом, который остался в Санкт-Петербурге. Так как Вильгельм II настаивал на том, чтобы на документе, подготовленном заранее, в Берлине, были поставлены вторые подписи (с этой целью он взял с собой на яхту высокопоставленного дипломата Чирского, впоследствии государственного секретаря Министерства иностранных дел, а тогда посла в Вене), то царь вызвал к себе своего министра военно-морских сил адмирала Бирилева, одного из своих приближенных, находившегося на борту яхты, прикрыл текст договора рукой и приказал адмиралу поставить свою подпись в конце страницы. Адмирал с трогательным послушанием немедленно выполнил приказание.

Когда царь Николай вернулся в Царское Село, он сообщил графу Ламсдорфу о результатах своих злополучных переговоров. Ламсдорф едва мог поверить и своим глазам, и своим ушам. Призвав на помощь весь необходимый такт, он принялся растолковывать своему августейшему повелителю, какую ужасающую ошибку тот совершил.

Как раз в это время граф Витте, только что подписавший мирный договор с Японией в Портсмуте, приехал в Санкт-Петербург. Хотя он продолжительное время выступал в роли сторонника союза между Россией, Германией и Францией, он был слишком умен, чтобы не понимать, что вся эта затея, с таким идиотским началом, никогда ни к чему не приведет. По этой причине он поддержал Ламсдорфа в споре с царем. Когда Нелидов, русский посол в Париже, был проинформирован о предложении Германии, он также поспешил ответить, что Франция никогда не согласится присоединиться к Германии против Англии.)

 

Воскресенье, 13 сентября 1914 года

Во Франции немцы по-прежнему отступают, оставляя позади пленных, раненых и не раненых, пушки и транспорт. Части левого фланга французской армии переправились через реку Эна; в центре фронта французы продвигаются между реками Аргонна и Мез; на правом фланге французская армия заставляет врага отступать в направлении к Мецу.

На востоке Восточной Пруссии армии генерала Ранненкампфа, по-видимому, следует найти возможность избежать катастрофы, которая ей угрожает; ей практически удалось пробиться через Мазурские озера, и она отступает к Ковно и к Гродно.

В Галиции русские переправились в низовья реки Сан, и в Буковине они заняли Черновцы.

Сегодня — день рождения святого Александра Невского, царя Новгорода, который разгромил шведов и тевтонских рыцарей на берегах Невы в 1241 году. На том месте, где национальный герой одержал победу, Петр Великий построил монастырь, столь же громадный и великолепный, как и знаменитые Лавры в Киеве и в Сергиев Посаде. Опоясанная стенами и

Таким образом, Николай II оказался вынужденным взять обратно свою подпись под договором. Он поручил своему послу в Берлине, графу Остен-Сакену, сообщить немецкому ведомству канцлерства, что русское правительство рассматривает договор в Бьерке как не имеющий законной силы, принимая во внимание тот факт, что одно из его обязательных условий, а именно, присоединение к нему Франции, стало невозможным реализовать. Личное письмо царя кайзеру подтвердило это официальное сообщение.

Поняв, что вся эта его затея провалилась, Вильгельм II просто пришел в ярость; он попытался вновь обрести влияние на Николая II, прибегнув к помощи аргументов, позаимствованных из области мистики: «Мы соединили наши руки, — телеграфировал он 12 октября 1905 года. — Мы поставили наши подписи перед самим Богом, который слышал нашу клятву. Если хочешь внести некоторые изменения в деталях, то сообщи свои предложения. Но то, что подписано, то подписано. Бог — наш свидетель!» Вся эта затея не имела дальнейшего продолжения.

Трудно судить о роли, которую Николай II сыграл в этом деле. Подписывая договор в Бьерке, проявил ли он нелояльность по отношению к Франции? Нет. То, как завершилась сама эта авантюра, достаточно для того, чтобы оправдать его. Но, несомненно, в своей неосведомленности и слепоте он зашел слишком далеко.

крепостными рвами, подобно монастырской цитадели, петроградская Лавра включает в себя собор, одиннадцать церквей, множество часовен, резиденцию митрополита, кельи монахов, семинарию, духовную академию и три кладбища. Я часто совершал там прогулки, наслаждаясь очарованием мира и тишины, присущего этому месту, и атмосферой религиозного смирения и человеческой доброты, которой она насыщена.

Сегодня храмы и дворы Лавры заполнила огромная масса людей. В Троицком соборе — внутри большое облако благовоний от курения ладана — истово верующие толпились вокруг алтаря святого Александра. Большая толпа заполнила также и церковь Благовещения, собравшись вокруг бронзовой плиты, на которой можно было прочитать скромную и красноречивую эпитафию: «Здесь лежит Суворов».

Большинство прихожан составляли женщины. Они молились за своих мужей, братьев и сыновей, сражавшихся там, на фронте. Несколько групп погруженных в свои думы крестьян и крестьянок, стоявших с серьезным выражением лица, представляли трогательную картину. Меня особенно поразил вид одного мужика, старого человека с белоснежно-седыми волосами и бородой, с большим, испещренным глубокими морщинами лбом, с печальным и отрешенным взглядом ясных глаз — настоящий портрет патриарха. Стоя перед иконой святого Александра, он беспрерывно теребил костлявыми пальцами свою шапку, за исключением того момента, когда, низко отдавая поклон, он торопливо осенял себя крестом. Едва разжимая губы, он шептал бесконечную молитву; молитву, несомненно, весьма отличную от тех, которые в настоящее время возносятся к небесам в церквах Франции, поскольку смысл молитв меняется в зависимости от национальности. Когда душа русского человека молит о помощи у Бога, то она не столько ждет силы проявлять волю и действовать, сколько силы страдать и терпеть. Лицо и поза этого старика были настолько выразительными, что мне казалось, что он олицетворяет патриотизм русского крестьянина.

Вечером я отправился в Мариинский театр на представление оперы Глинки «Жизнь за царя». Директор императорских театров пригласил моих коллег, английского и японского послов, посланников Бельгии и Сербии, а также меня присутствовать в этот вечер в театре, так как там была подготовлена манифестация в честь союзников.

До того как поднялся занавес, оркестр сыграл русский национальный гимн «Боже, царя храни», сочиненный князем Львовым примерно в 1825 году. Этот гимн — величественное произведение, оказывающее на слушателя религиозное воздействие. Сколько раз я слушал его раньше? Но никогда ранее я столь ясно не сознавал, что мелодия национального гимна так чужда русской музыке и так близка немецкой — в прямой традиции Баха и Генделя. Но это не помешало присутствовавшей в театре публике прослушать гимн, в патриотическом порыве благоговейно соблюдая тишину, за которой последовал взрыв продолжительной овации. Потом наступила очередь «Марсельезы», встреченной с восторгом. Затем прозвучала мелодия «Правь, Британия», также получившая свою долю бурных аплодисментов.

В соседней ложе сидел Бьюкенен, и я спросил его, почему оркестр исполнил мелодию «Правь Британия», а не «Боже храни короля». Он ответил, что так как последняя мелодия была такой же, как и мелодия прусского национального гимна, то власти опасались, что произойдет ошибочное восприятие музыки, а это могло бы повергнуть публику в шок. Потом прозвучал японский национальный гимн, соответственно встреченный теплыми аплодисментами. Я подсчитал в уме, что прошло только девять лет после Мукдена и Цусимы! При первых же звуках бельгийского национального гимна «Брабансоны» в зале взорвалась буря благодарных и восхищенных возгласов. Казалось, что каждый восклицал: «Где бы мы были сейчас, если бы Бельгия не сопротивлялась?» Овация в ответ на сербский национальный гимн была более сдержанной, признаться, очень сдержанной. Многие в зале, казалось, подумали: «Если бы не сербы, мы бы по-прежнему жили в условиях мира!»

После этой манифестации мы должны были сидеть и до самого конца слушать оперу «Жизнь за царя», произведение банальное и лишенное огня, с его чрезмерной официозной лояльностью и с его слишком большой приверженностью к старомодной итальянской опере. Тем не менее публика в зале с большим удовольствием слушала оперу, поскольку драматический сюжет произведения Глинки до глубины души трогает русского человека.

 

Понедельник, 14 сентября 1914 года

Во Франции немцы медленно отступают в северном направлении. Судя по всему, они подготовили сильно укрепленные районы обороны вдоль реки Эна. Если им удастся остановить нас на линии этих позиций, то победа на Марнен не станет выглядеть столь убедительной, как мы могли бы надеяться. Значение победы может быть оценено только по результатам преследования противника.

Во всяком случае, я не был удивлен полученной сегодня утром телеграммой, в которой Делькассе поручает мне вновь настоятельно убеждать русское правительство в том, что русским армиям необходимо осуществить наступление непосредственно против Германии. Дело в том, что Бордо опасается, что у наших русских союзников вскружились головы от их сравнительно легких успехов в Галиции и они могут пренебречь немецким фронтом для того, чтобы сконцентрировать свои усилия для продвижения к Вене.

В это же утро я посетил военное министерство и довёл до сведения генерала Сухомлинова информацию об озабоченности французского правительства. Он ответил:

— Но наше непосредственное наступление на Германию началось с 16 августа, и мы продолжаем его самым энергичным образом и в самых больших, насколько это возможно, масштабах! О наших военных операциях в Восточной Пруссии вам известно в такой же степени, как и мне. Я спрашиваю вас, что еще мы сможем сделать?

— Как скоро армии, стоящие у Немана и Няриса, смогут возобновить наступление?

— О, еще не так скоро! Они понесли слишком большие потери. Боюсь, что они могут даже еще немного отступить... Но я готов сказать вам по большому секрету, что великий князь Николай Николаевич обдумывает и готовит операцию на широком фронте в направлении Позена и Бреслау.

— Отлично!

— Я не должен скрывать от вас, что для организации этой операции потребуется много времени. Мы не можем более рисковать. Не забывайте, господин посол, что мы уже пожертвовали жизнью 110 000 солдат при Сольдау, чтобы помочь французской армии!

— Мы должны были бы принести такие же жертвы, чтобы помочь русской армии... Но не приуменьшая практического значения и морального эффекта оказанной нам тогда услуги, разрешите мне заметить, что не по нашей вине генерал Артамонов отступил на 20 километров на левом фланге, не поставив об этом в известность командующего армии!

Мы вернулись к обсуждению проблемы, бывшей причиной моего визита. Я вновь повторил свое пожелание получить заверение в том, что русским армиям не позволят повернуть в сторону Вены и забыть об их главной цели — немецкой.

— Я не забываю, — заявил я, — что окончательное решение относительно военных операций является прерогативой верховного Главнокомандующего, но я также знаю, что великий князь Николай придает большое значение вашей точке зрения и вашим предложениям. Поэтому я полагаюсь на вас в надежде, что вы поддержите мою просьбу к великому князю.

Он бросил на меня острый взгляд своих проницательных глаз, в которых даже под тяжелыми веками чувствовалась хитринка:

— Но мы не можем приостановить наше наступление в Галиции, где ежедневно добиваемся блестящих успехов! Не забывайте, что с самого начала кампании австрийцы уже потеряли 200 000 солдат и офицеров, убитыми или ранеными, в дополнение к 60 000 пленных и 600 орудий!

— Ваше превосходительство также должно помнить, что немцы находятся всего лишь в 70 километрах от Парижа! Что бы вы сказали, если бы они были в 70 верстах от Петрограда, на полпути между Лугой и Гатчиной?.. Кроме того, я не прошу вас прекращать операции в Галиции, но всего лишь не увлекаться там сверх меры военными действиями и не забывать, что нашей главной целью остается разгром немецких армий.

Его лицо озарила притворно любезная улыбка:

— Мы оба придерживаемся абсолютно одинакового мнения на этот счет! Господин посол, я вполне уверен, что мы всегда поймем друг друга.

— Итак, я могу рассчитывать на то, что вы направите соответствующую телеграмму великому князю Николаю?

— Более того. Сегодня же вечером я направлю к нему одного из моих офицеров.

Прежде чем удалиться, я попросил министра сообщить мне результаты недавнего сражения в Восточной Пруссии. Он ответил, что наиболее кровопролитным оно было у Тильзита, Гумбинена и Лика, но что русской армии удалось выбраться из района Мазурских озер и что в настоящее время она отходит к Ковно.

— Следовательно, вся Восточная Пруссия потеряна?

- Да.

— Каковы ваши потери?

— Я точно не знаю.

— Сотня тысяч человек?

— Возможно.

 

Вторник, 15 сентября 1914 года

Так как я не доверяю генералу Сухомлинову и всем сомнительным интригам, в которых он преуспел в качестве исполнителя, то сегодня утром я вновь поднял вопрос о непосредственном наступлении на Германию в беседе с Сазоновым, попросив его от моего имени передать императору наши представления.

— Для большей точности, — сказал он мне, — сами напишите проект ответа, который вы бы хотели получить от его величества.

Тогда я тут же составил следующий проект ответа императора: как только австро-венгерские армии в Галиции будут выведены из строя, непосредственное наступление русских армий на Германию будет продемонстрировано самым решительным образом.

— Прекрасно, — оценил мой проект Сазонов. — Я сразу же напишу его величеству.

В одиннадцать часов вечера царь поставил меня в известность о том, что он принял мой проект его ответа и что он, соответственно, направил великому князю Николаю соответствующую телеграмму.

 

Среда, 16 сентября 1914 года

Марнское сражение продолжается на берегах реки Эна, но только с той разницей, что немцы окопались в сильно укрепленных оборонительных позициях, так что сражение принимает характер осадной войны.

Русские наступают на пятки австрийцам между Сандомиром и Ярославом.

Со времени объявления о мобилизации правительство запретило продажу спиртных напитков (водки) на всей территории империи. Эта великая реформа была введена в соответствии с рескриптом от 13 февраля 1914 года, и заслуга в ее осуществлении целиком принадлежит императору. Реформа осуществляется настолько методично и строго, что можно только удивляться неожиданной деловитости русской бюрократии. Результаты реформы видны в снижении числа жестоких преступлений и в заметном повышении производительности труда.

 

Четверг, 17 сентября 1914 года

Великий князь Николай только что обнародовал воззвание к народам Австро-Венгрии, склоняя их к свержению

ига Габсбургов и к тому, чтобы они, наконец, реализовали свои национальные устремления.

Одновременно Сазонов оказывает давление на румынское правительство с тем, чтобы оно оккупировало Трансильванию и присоединилось к оккупации Буковины русскими войсками.

 

Суббота, 19 сентября 1914 года

Бомбардировка Реймса и разрушение Реймского собора произвели на Петроград сильное отрицательное впечатление. Ни одно событие войны не произвело столь большого впечатления на воображение русского человека — воображения, чрезмерно эмоционального, испытывающего жажду к мелодраме, безразличного и такого слепого к реальности, — за исключением случаев, когда реальность предстает в форме красочного и театрального события или в виде трогательной и драматичной сцены.

 

Воскресенье, 20 сентября 1914 года

Император выехал инспектировать армейские фронты. Как правило, встречи императрицы с Распутиным проходят в маленьком доме госпожи Вырубовой на Средней. Но вчера старец был принят в самом дворце, и его визит продолжался почти два часа.

 

Вторник, 22 сентября 1914 года

Этим утром мне нанес визит француз Робер Готье, профессор Высшей Школы научных исследований в Париже. Он приехал прямо из Памира, где участвовал в этнологической и лингвистической экспедиции.

Во второй неделе августа он находился в окрестностях Хорога, в долине на склонах гор Гиндукуша на высоте в 4000 метров. Покинув последний русский аванпост, охранявший границу Ферганы, древней Согдианы, он совершил двенадцатидневный переход. 16 августа туземец, уходивший в этот аванпост за припасами, сообщил Готье, что Германия объявила войну России и Франции. Готье немедленно двинулся в путь и одним махом добрался до Петрограда, минуя Маргелан, Самарканд, Тифлис и Москву.

Я рассказал ему о необычайной серии событий, отметивших последние два месяца. Он сообщил мне, что просто сгорает от нетерпения в ожидании скорого возвращения во Францию, чтобы воссоединиться со своим территориальным полком. Затем мы обсуждали будущее. Подсчитали, какие колоссальные усилия потребуются от нас, чтобы преодолеть мощь Германии. Среди его наиболее достойных внимания наблюдений было следующее:

— Я достаточно много времени провел в среде немецких социалистов, я хорошо знаком с их доктринами и еще лучше с их образом мысли. Вы можете быть вполне уверены, господин посол, в том, что они отдадут все силы, чтобы помочь своей воюющей стране, и будут сражаться так же отчаянно, как самый закоренелый юнкер. Ну и что? Я же сам социалист; в действительности, я антимилитарист. Но вы можете видеть, что это не мешает мне отправиться защищать мою страну.

Я поздравил его за его стремление исполнить свой воинский долг и пригласил на завтрак на следующий день.

Когда он удалился, я стал размышлять над тем, что я только что был свидетелем красноречивого доказательства патриотизма, который, несмотря на все свои разнообразные и противоречивые проявления, вдохновляет французских интеллектуалов.

Вот один из них. Он узнает о войне, оказавшись в отдаленной глуши Памира, на высоте в 4000 метров, на самой «Крыше мира». Он там в одиночестве, предоставленный самому себе, вдали от заразной лихорадки, охватившей всю Францию в возвышенном национальном порыве. Тем не менее он не колеблется ни на минуту. Все его социалистические и пацифистские теории, интересы его научной экспедиции и его личные интересы, все это исчезает перед образом «Родины» в опасности. И он мчится ее спасать...*

Мне в посольстве нанес визит граф Коковцов, бывший председатель Совета Министров, которого я высоко ценил за его искренний патриотизм и большой ум**. Он только что вернулся из своего имения под Новгородом.

— Видите ли, — заявил Коковцов, — по складу своего характера я не склонен к оптимизму, но тем не менее я думаю, что война складывается для нас благоприятно. В действитель-ности, я никогда не думал, что наша война с Германией могла бы иметь иное начало. Мы потерпели несколько поражений, но наши армии целы, и боевой дух войск остается отличным. Пройдет несколько месяцев, и мы будем достаточно сильны для того, чтобы сокрушить нашего грозного противника.

Затем он стал говорить об условиях мира, которые мы должны навязать Германии, и при этом высказывал свою точку зрения с такой страстью, что поверг меня в изумление, поскольку я не ожидал такой эмоциональности от человека, который обычно тщательно взвешивал свои слова.

— Когда пробьет час мира, мы должны быть безжалостными... Безжалостными! Во всяком случае, общественное мнение все равно вынудит нас стать жестокими. Вы не представляете себе, до какой степени наши мужики злы на Германию.

— О! Это в самом деле очень интересно!.. Вы сами имели возможность заметить это?

— Всего лишь позавчера. Это случилось утром в день моего отъезда, когда я прогуливался по территории имения. Я встретил очень старого крестьянина, давно потерявшего своего единственного сына. Его два внука находятся в армии. Не дожидаясь моих вопросов, он по собственной инициативе заявил, что очень опасается, что война не будет доведена до победного конца, что ненавистный немецкий род не будет уничтожен и что зловредная сорная трава немца не будет вырвана с корнем из русской земли. Я похвалил его за проявленный патриотизм и за то, что он понимает тот риск, которому подвергаются его два внука, его единственная опора в жизни. На что он ответил: «Послушайте, барин. Если, к несчастью, мы не одолеем немца, то он заявится сюда; он станет править всей Россией и тогда запряжет вас и меня, да, да, вас также, в свой плуг!..» Вот так думают наши крестьяне.

— Они рассуждают здраво, во всяком случае, в символическом смысле.

 

* Робер Готье скончался от полученных ран в сентябре 1915 года. Ему было сорок лет. Он был первоклассным лингвистом. В его лице наше знание индоевропейских языков потеряло наиболее блестящего наследника Бюрнуфа и Дарместетера.

** Владимир Николаевич Коковцев родился 19 апреля 1853 года. Прослужив несколько лет в ведомстве по делам исправительных заведений, он занялся деятельностью в области финансов и общественного банковского дела. Преуспев в этом, он, соответственно, получил пост заместителя министра экономики в 1890 году. Он стал помощником графа Витте и в феврале 1904 года был назначен министром финансов. Назначенный 24 сентября 1911 года председателем Совета министров, он 12 февраля 1914 года был внезапно смещен с этого поста вследствие интриги Распутина и его шайки, которым он имел смелость противостоять. Император не без сожаления уволил этого лояльного государственного служащего, чьи способности, прямоту характера и бескорыстие он высоко ценил. В качестве награды за его службу он пожаловал Коковцову титул графа.

 

Четверг, 24 сентября 1914 года

Я провел беседу с министром земледелия Кривошеиным, чей личный авторитет, ясный ум и политические таланты, судя по всему, завоевали высокую степень доверия и благосклонности к нему со стороны Николая II.

Вчера он долго совещался с императором, которого нашел в отличном расположении духа. Во время беседы его величество мимоходом заметил: «В этой войне я буду сражаться до победного конца. Для того чтобы сломить сопротивлении Германии, я готов исчерпать все свои ресурсы; если это будет необходимо, то я отступлю до самой Волги».

Царь также заявил: «Начав эту войну, император Вильгельм нанес ужасный удар по принципу монархизма».

 

Суббота, 26 сентября 1914 года

В соответствии с обещанием, полученным мною от императора 15 сентября, русская армия готова возобновить наступление в направлении Берлина из района Бреслау. Вся подготовка к наступлению завершена, и кавалерийский корпус в составе 120 эскадронов уже направлен на передовые позиции вместе с подкреплением в виде подразделений пехоты.

По этому вопросу генерал Лагиш пишет мне следующее из Барановичей:

«Я получил официальное обещание, что они не позволят себе отклонения от прямого наступления на Берлин, за счет продолжения похода на Вену. Я могу заверить вас, что не раздается ни одного голоса, придерживающегося иного мнения; все, как один, требуют наступления на Берлин. Австрийцы теперь уже никакие не противники; мы единодушно бросаемся в бой против Германии, полные желания поскорее покончить с ней. Меня до глубины души трогает то, с каким волнением русское военное командование относится к намерениям Франции и к ее страстному желанию добиться успеха в войне. Все делается с единой целью оправдать наши ожидания, которые мы возлагаем на нашего союзника. Это меня весьма поразило».

 

Воскресенье, 27 сентября 1914 года

Я завтракаю в Царском Селе у графини Б., сестра которой очень хороша с Распутиным. Я спрашиваю ее о «старце».

— Часто ли он видит императора и императрицу со времени своего возвращения?

— Не очень часто. У меня такое впечатление, что их величества держат его в стороне в данный момент... Послушайте, например: третьего дня он был в двух шагах отсюда, у моей сестры. Он при нас телефонирует во дворец, чтобы спросить у г-жи Вырубовой, может ли он вечером посетить императрицу. Она отвечает, что он сделает лучше, если подождет несколько дней. По-видимому, это было ему очень досадно, и он тотчас же покинул нас, даже не простившись... Недавно еще он не стал бы даже спрашивать, можно ли ему прийти во дворец: он прямо бы отправился туда.

— Как объясняете вы это внезапное изменение?

— Тем простым фактом, что императрица отвлечена от своих меланхолических мечтаний. С утра до вечера она занята своим госпиталем, своим домом призрения трудящихся женщин, своим санитарным поездом. У нее никогда не было лучшего вида.

— Действительно ли Распутин утверждал государю, что эта война будет губительна для России и что надо немедленно же положить ей конец?

— Я сомневаюсь в этом... В июне, незадолго до покушения на него Гусевой, Распутин часто повторял государю, что он должен остерегаться Франции и сблизиться с Германией; впрочем, он только повторял фразы, которым его с большим трудом учил старый князь Мещерский. Но со времени своего возвращения из Покровского он рассуждает совсем иначе. Третьего дня он заявил мне: «Я рад этой войне; она избавила нас от двух больших зол: от пьянства и от немецкой дружбы. Горе царю, если он согласится на мир раньше, чем сокрушит Германию».

— Браво! Но так же ли он изъясняется с монархами? Недели две тому назад мне передавали совсем иные слова.

— Может быть, он их говорил... Распутин не политический деятель, у которого есть система и программа, которыми он руководствуется при всех обстоятельствах. Это мужик, необразованный, импульсивный, мечтатель, своенравный, полный противоречий. Но так как он, кроме того, очень хитер и чувствует, что его положение во дворце пошатнулось, я была бы удивлена, если б он открыто высказался против войны.

— Находились ли вы под его очарованием?

— Я? Совсем нет! Физически он внушает мне отвращение: у него грязные руки, черные ногти, запущенная борода. Фу! Но все же, признаюсь, он меня забавляет. У него необыкновенное вдохновение и воображение. Иногда он очень красноречив, у него образная речь и глубокое чувство таинственного...

— Он действительно так красноречив?

— Да, уверяю вас, у него иногда бывает очень оригинальная и увлекательная манера говорить. Он попеременно фамильярен, насмешлив, свиреп, весел, нелеп, поэтичен. При этом — никакой позы. Напротив, неслыханная бесцеремонность, ошеломляющий цинизм.

— Вы удивительно его описываете.

— Скажите мне откровенно: вы не хотите с ним познакомиться?

— Конечно, нет! Это бы меня слишком скомпрометировало. Но прошу вас, держите меня в курсе его поступков и выходок, он меня беспокоит.

 

Понедельник, 28 сентября 1914 года

Я рассказываю Сазонову то, что графиня Б. мне вчера говорила о Распутине.

Его лицо искажается судорогой:

— Ради Бога, не говорите мне об этом человеке. Он внушает мне ужас... Это не только авантюрист и шарлатан — это воплощение дьявола, это антихрист.

О Распутине сложилось уже столько мифов, что я считаю полезным записать несколько достоверных фактов.

Григорий Распутин родился в 1871 году в бедном селе Покровском, расположенном на окраине Западной Сибири, между Тюменью и Тобольском. Его отец был простой мужик, пьяница, вор и барышник; его имя — Ефим Новых.

Прозвище Распутина, которое молодой Григорий вскоре получил от своих товарищей, является характерным для этого периода его жизни и пророческим для последующего; это слово из крестьянского языка, произведенное от слова распутник, которое значит «развратник», «гуляка», «обидчик девушек». Часто битый отцами семейств и даже публично высеченный однажды по приказанию исправника, Григорий нашел со временем свой путь в Дамаск.

Поучение одного священника, которого он вез в монастырь в Верхотурье, внезапно пробудило его мистические инстинкты. Но силы его темперамента, горячность чувств и необузданная смелость воображения бросили его почти тотчас же в развратную секту бичующихся изуверов, хлыстов.

Среди бесчисленных сект, которые более или менее откололись от официальной церкви и которые столь странным образом обнаруживают моральную недисциплинированность русского народа, его склонность к таинственному, его вкус к неопределенному, к крайностям и к абсолютному, хлысты отличаются сумасбродностью и изуверством своих обычаев. Они живут преимущественно в районе Казани, Симбирска, Саратова, Уфы, Оренбурга, Тобольска; их число определяют приблизительно в сто двадцать тысяч. Самая высшая духовность, казалось бы, одушевляет их учение, потому что они себе приписывают ни более ни менее как непосредственное сношение с Богом и воплощение Христа, но чтобы достигнуть этого причастия к небесному, они погружаются во все безумства плоти. Правоверные хлысты, мужчины и женщины, собираются по ночам то в избе, то на лужайке в лесу. Там, призывая Бога, при пении церковных песен, выкликая гимны, они танцуют, став в круг, со все ускоряющейся быстротой. Руководитель пляски бичует тех, чья бодрость слабеет. Вскоре головокружение заставляет их всех валиться на землю в исступлении и судорогах. Тогда, исполненные и опьяненные «божественным духом», пары страстно обнимаются. Литургия оканчивается чудовищными сценами сладострастия, прелюбодеяния и кровосмешения.

Богатая натура Распутина подготовила его к восприятию «божественного наития». Его подвиги во время ночных радений быстро приобрели ему популярность. Одновременно развивались и его мистические способности. Скитаясь по деревням, он говорил евангельские проповеди и рассказывал притчи. Постепенно он отважился на пророчества, на заклинание бесов, на колдовство; он даже тем хвастался, что творил чудеса. На сто верст вокруг Тобольска не сомневались более в его святости. Но несмотря на это, и тогда у него были неприятности с правосудием из-за слишком шумных грешков: он бы с трудом из этого выпутался, если бы церковные власти не приняли его под свое покровительство.

В 1904 году молва о его благочестии и слава о его добродетели достигли Петербурга. Известный духовидец, отец Иоанн Кронштадтский, который утешал Александра III в его агонии, захотел узнать молодого сибирского пророка; он принял его в Александро-Невской лавре и радовался, признав на основании несомненных признаков, что он отмечен Богом. После этого появления в столице Распутин отправляется обратно в Покровское. Но с этого дня горизонты его жизни расширились. Он вошел в сношения с целой шайкой священников, больших или меньших фанатиков, больших или меньших шарлатанов, более или менее беспутных, каких сотни среди подонков русского духовенства. Тогда он взял себе в спутники монаха, ругателя и буяна, чудотворца и эротомана, обожаемого народом, жестокого врага либералов и евреев, отца Илиодора, который позже взбунтовался у себя в монастыре в Царицыне и держал Святейший синод в нерешительности буйностью своего реакционного фанатизма.

Григорий вскоре перестал удовлетворяться обществом мужиков и простых попов; его видели важно прогуливающимся с протоиереями, с игуменами, с архиереями, с архимандритами, которые все согласно признавали, подобно Иоанну Кронштадтскому, в нем «искру Божию». Между тем он должен был отражать постоянные приступы дьявола и часто поддавался им. В Царицыне он лишил невинности монахиню, из которой взялся изгнать беса. В Казани однажды в светлый июньский вечер, он вышел пьяный из публичного дома, толкая перед собою раздетую девушку, которую он хлестал ремнем, что привело в большое негодование весь город. В Тобольске он соблазнил благочестивую супругу одного инженера, г-жу Л., и так влюбил ее в себя, что она всюду кричала о своей любви и гордилась своим позором.

Благодаря этим подвигам, которые беспрестанно повторялись, обаяние его святости росло с каждым днем. На улицах на его пути становились на колени, целовали ему руки, прикасались к подолу его тулупа, говорили ему: «Христос наш, спаситель наш, молись за нас, грешных... Господь послушает тебя». Он отвечал: «Во имя отца, сына и святого духа, благословляю вас, братья! Уповайте! Христос скоро явится. Терпите, в память его смерти! Умерщвляйте свою плоть ради любви к нему».

В 1905 году архимандрит Феофан, ректор Духовной академии в Петербурге, духовное лицо высокого благочестия, духовник императрицы, возымел прискорбную мысль пригласить к себе Распутина, чтобы вблизи наблюдать чудесные действия благодати в этой наивной душе, которую бесовские силы так жестоко терзали. Тронутый его искренним рвением, он ввел его под своим покровительством в круг своей благочестивой паствы, среди которой было много спиритов! Во главе кружка стояла весьма влиятельная группа — великий князь Николай Николаевич, тогдашний командующий императорской гвардией, а теперь Верховный главнокомандующий русских армий, его брат великий князь Петр Николаевич, их супруги, великие княгини Анастасия и Милица, дочери короля Черногории. Григорию было достаточно появиться, чтобы изумить и очаровать это общество, праздное, легковерное, предававшееся самым нелепым упражнениям теургии, оккультизма и некромантии.

Все мистические сборища вырывали друг у друга сибирского пророка, «избранника Божия». По странному явлению коллективного заблуждения, престиж старца нигде не утверждался сильнее, чем в серьезной среде, в кругу лиц образцового поведения и нравственности. Было достаточно таких достойных уважения рекомендаций, чтобы оба монарха согласились принять Распутина; это было летом 1907 года.

Однако же накануне аудиенции император и императрица имели последнее сомнение. Они советовались с архимандритом Феофаном, который их вполне успокоил: «Григорий Ефимович, — сказал он им, — крестьянин, простой человек. Вашим величествам принесет пользу его выслушать, потому что голос русской земли слышится из его уст... Я знаю все, в чем его упрекают... мне известны его грехи: они бесчисленны и чаще всего мерзки. Но в нем есть такая сила раскаяния и такая наивная вера в божественное милосердие, что я почти ручаюсь за его вечное спасение. После каждого раскаяния он чист, как младенец, который только что омыт водою при крещении. Господь явно дарует ему свою любовь».

Со своего вступления во дворец Распутин приобрел необыкновенное влияние на монархов. Он их наставил, ослепил, нравственно поработил — это было как колдовство. Не то чтобы он льстил. Напротив, с первого же дня он с ними обходился грубо, с дерзкой и решительной фамильярностью, с вульгарным и цветистым многословием, в котором оба монарха, пресыщенные лестью и угодливостью, казалось, наконец признали «голос русской земли». Став очень быстро другом г-жи Вырубовой, неразлучной подруги императрицы, он через нее пользовался значительным влиянием.

Все интриганы двора, все попрошайки должностей, естественно, искали его поддержки. Скромная квартира, которую он занимал на Кирочной улице, а позже — на Английском проспекте, день и ночь осаждалась просителями — генералами и чиновниками, архиереями и архимандритами, статскими советниками и сенаторами, адъютантами и камергерами, статс-дамами и светскими женщинами: это было непрерывное шествие.

Его встречали главным образом у старой графини Игнатьевой, которая собирала в своем салоне на Французской набережной ярких поборников самодержавия и теократии. Первые сановники церкви любили собираться у нее; повышения в церковной иерархии, назначения в Святейший синод, наиболее важные вопросы вероучения, благочиния и церковной службы обсуждались при ней. Ее моральный авторитет, признаваемый всеми, был для Распутина драгоценным вспомогательным средством. Она имела иногда видения. Однажды вечером во время спиритического сеанса святой Серафим Саровский, канонизированный в 1903 году, явился ей. Со сверкающим венцом вокруг головы, он сказал: «Среди вас находится великий пророк. Его назначение — открывать царю волю Провидения и вести его по славному пути». Она тотчас же поняла, что он указывал на Распутина. Император был глубоко поражен этим пророчеством, так как он, как глава церкви, принимал активное участие в канонизации блаженного Серафима и относился к нему с особым благоговением.

Среди лиц, покровительствовавших первым шагам Распутина, была странная фигура доктора Бадмаева. Это сибиряк из Забайкалья, монгол, бурят. Хотя и лишенный всякого университетского диплома, он занимается медициной не тайком, но совершенно открыто, — к тому же странной медициной, соединенной с колдовством. Когда он узнал Распутина в 1906 году, у него была крупная неприятность, какие случаются иногда с самыми честными людьми его сорта.

В конце японской войны один из высокопоставленных клиентов Бадмаева выразил ему свою благодарность, устроив так, что ему было дано политическое поручение к наследственным правителям китайской Монголии. Чтобы обеспечить их содействие, ему было поручено разделить между ними двести тысяч рублей. Вернувшись из Урги, он изложил в докладе блестящие результаты своего путешествия, и, на основании этой бумаги, его надлежащим образом поблагодарили. Но немного времени спустя открылось, что двести тысяч рублей он оставил себе. Дело начало принимать плохой оборот, и тогда посредничество высокопоставленного клиента все уладило. Терапевт вернулся спокойно к своим каббалистическим действиям.

Никогда еще больные не стекались в таком количестве в кабинет Бадмаева на Литейном проспекте, потому что распространился слух, будто он привез из Монголии всевозможные лечебные травы и магические рецепты, с большим трудом полученные от тибетских колдунов. Сильный своим невежеством и озарением, Бадмаев, не колеблясь, берется лечить в самых трудных, самых неясных медицинских случаях; однако же он оказывает некоторое предпочтение нервным болезням, психическим страданиям и расстройствам, связанным с женской физиологией. У него есть секретная фармакопея, и он сам приготовляет лекарства, которые прописывает. Он ведет таким образом опасную торговлю наркотическими, болеутоляющими, анестезирующими, возбуждающими средствами; он вычурно называет их тибетским эликсиром, порошком из Нирвритти, бальзамом из Ниен-Чена, эссенцией черного лотоса и т.д. В действительности же он добывает составные части своих лекарственных снадобий у аптекаря-соумышленника. Несколько раз государь и государыня призывали Бадмаева к наследнику, когда обыкновенные врачи казались бессильными остановить гемофилитические припадки ребенка. Там он узнал Распутина. Эти шарлатаны мгновенно поняли друг друга и соединились.

Но со временем здоровые круги столицы возмутились всеми скандальными рассказами, которые распространялись о старце из Покровского. Его частые посещения императорского дворца, его доказанная роль в известных произвольных или злополучных актах верховной власти, наглая заносчивость его разговоров, циническое бесстыдство его проступков возбудили со всех сторон ропот возмущения. Несмотря на строгости цензуры, газеты указывали на бесчестие сибирского чудотворца, не рискуя, однако, затрагивать их величества, но публика понимала с полуслова. «Избранник Божий» почувствовал, что было бы хорошо исчезнуть на некоторое время. В марте 1911 года он взял посох странника и отправился в Иерусалим. Это неожиданное решение наполнило его ревнителей грустью и восхищением: только святая душа могла так ответить на оскорбления злых людей. Затем он провел лето в Царицыне, у своего доброго друга и помощника монаха Илиодора.

Между тем императрица не переставала ему писать и телеграфировать. Осенью она заявила, что не может более выносить его отсутствия. К тому же с тех пор как старец уехал, кровотечения у наследника стали более частыми. Что, если ребенок умрет!.. Мать не имела больше покоя ни одного дня: это были постоянные нервные припадки, судороги, обмороки. Император, который любит свою жену и обожает сына, вел самую тягостную жизнь...

В начале ноября Распутин вернулся в Петербург. И тотчас же снова начались безумства и оргии. Но среди его адептов уже обнаруживался некоторый разлад: одни считали его компрометирующим и чрезмерно сластолюбивым; другие беспокоились из-за его возрастающего проникновения в церковные и государственные дела. Церковный мир весь еще содрогался от постыдного назначения, вырванного по слабости императора: Григорий получил тобольскую епархию для одного из своих товарищей детства, невежественного и непристойного мужика, отца Варнавы.

В то же время стало известным, что обер-прокурор Святейшего синода получил приказание посвятить Распутина в священники. На этот раз произошел взрыв. 29 декабря Гермоген, саратовский епископ, монах Илиодор и несколько священников поссорились со «старцем». Они ругали и толкали его, называя: «Окаянный!.. Святотатец!.. Любодей!.. Вонючее животное!.. Дьявольская гадюка!..» Наконец, они плевали ему в лицо. Сначала Григорий, оробевший, припертый к стене, пытался защищаться потоком ругательств. Тогда Гермоген, человек громадного роста, стал наносить ему по черепу сильные удары своим наперсным крестом, крича: «На колени, негодяй! На колени перед святыми иконами! Моли Бога простить твои нечестивые поношения. Клянись, что ты не осмелишься больше заражать своей грязной личностью дворец нашего возлюбленного царя...» Распутин, дрожа от страху, с кровотечением из носу, бил себя в грудь, бормотал молитвы, клялся никогда больше не являться на глаза к государю. Наконец он ушел под новым залпом проклятий и плевков.

Ускользнув из этой западни, он немедленно устремился в Царское Село. Его не заставили долго ждать радости мести. Через несколько дней повелительным словом обер-прокурора Святейшего синода Гермоген был лишен своего епископства и сослан в Жировицкий монастырь, в Литву. Что же касается монаха Илиодора, то, схваченный жандармами, он был заключен в исправительный монастырь во Флорищеве, вблизи Владимира.

Полиция была сначала бессильна заглушить этот скандал. Произнося речь в Думе, глава партии октябристов Гучков говорил в глухих выражениях о преступности отношений Распутина и двора. В Москве, религиозной и нравственной столице России, самые признанные, самые уважаемые представители православного славянства — граф Шереметев, Самарин, Новоселов, Дружинин, Васнецов — публично протестовали против раболепства Святейшего синода; они зашли даже так далеко, что требовали созвания поместного собора для реформы церкви. Сам архимандрит Феофан, который прозрел, наконец, относительно «избранника Божия» и не мог простить себе, что ввел его ко двору, достойным образом возвысил свой голос против него. Тотчас же, несмотря на то, что он был духовником государыни, решением Святейшего синода его сослали в Таврическую губернию.

Председательство в Совете министров принадлежало тогда Коковцову, который в то же время управлял Министерством финансов. Неподкупный и смелый, он пытался сделать все возможное, чтобы открыть глаза государю на недостойного старца. 1 марта 1912 года он умолял императора дозволить ему отослать Григория в его родную деревню: «Этот человек обманул доверие вашего величества. Это шарлатан и негодяй самого низшего разбора. Общественное мнение возбуждено против него. Газеты...» Государь прервал своего министра с презрительной улыбкой: «Вы обращаете внимание на газеты?..» — «Да, государь, когда они затрагивают моего монарха и престиж династии. А теперь даже самые лояльные газеты показывают себя наиболее строгими в своей критике»...

С раздосадованным видом император прервал еще раз: «Эта критика нелепа. Я знаю Распутина». Коковцов колебался, продолжать ли, но тем не менее он настаивал: «Государь, во имя династии, во имя вашего наследника, умоляю вас позволить мне принять необходимые меры к тому, чтобы Распутин вернулся в свою деревню и никогда более оттуда не возвращался».

Император холодно ответил: «Я сам ему скажу, чтобы он уехал и не возвращался больше». — «Должен ли я считать, что таково решение Вашего величества?» — «Да, это мое решение».

Затем, посмотрев на часы, которые показывали половину первого, император протянул Коковцову руку. «До свидания, Владимир Николаевич, я не задерживаю вас больше».

В тот же день в четыре часа Распутин вызвал к телефону сенатора Д., близкого друга Коковцова, и закричал ему насмешливым тоном: «Твой друг, председатель, пытался сегодня утром испугать папу. Он наговорил ему обо мне все плохое, что только можно, но это не имело никакого успеха. Папа и мама все-таки меня любят. Ты можешь сказать это от меня Владимиру Николаевичу».

6 мая того же года, в Ливадии, в императорском дворце, собрались министры в парадной форме, чтобы принести свои поздравления императрице по случаю ее тезоименитства. Когда Александра Федоровна проходила мимо Коковцова, она отвернулась.

За несколько дней до этой церемонии старец отправился в Тобольск; он удалялся не по приказанию, но по своей воле, чтобы посмотреть, что делается в его селе Покровском. Прощаясь с обоими монархами, он произнес с суровым видом грозные слова: «Я знаю, что злые люди меня подстерегают. Не слушайте их... Если вы меня покинете, то потеряете вашего сына и престол через шесть месяцев».

Императрица вскричала: «Как могли бы мы тебя покинуть? Разве ты не единственный наш защитник, наш лучший друг?» И став на колени, она просила у него благословения.

В октябре императорская семья совершила поездку в Спаду, в Польше, где государь любил охотиться в чудном лесу.

Однажды наследник, возвращаясь с прогулки в лодке по озеру, неловко спрыгнул на землю и ударился бедром о борт. Ушиб показался сначала поверхностным и безвредным. Но две недели спустя, 19 октября, на сгибе, в паху, появилась опухоль, распухло бедро, затем внезапно поднялась температура. Доктора Федоров, Деревенко и Раухфус, спешно приглашенные, определили кровяную опухоль, гематому, которая распространялась. Следовало немедленно сделать операцию, если бы для больного гемофилией не был опасен всякий разрез. Между тем температура с каждым часом повышалась; 21 октября она достигла 39,8°. Родители не выходили из комнаты больного, врачи не скрывали своего крайнего беспокойства. В церкви Спалы священники сменялись, чтобы молиться днем и ночью. По приказанию государя торжественная литургия была отслужена в Москве перед чудотворной иконой Иверской Божьей Матери. И с утра до вечера в Петербурге народ приходил в Казанский собор.

Утром 23-го государыня в первый раз спустилась в гостиную, где находились полковник Нарышкин, дежурный адъютант, фрейлина княжна Елизавета Оболенская, Сазонов, который приехал для доклада государю, и граф Владислав Велепольский, начальник императорской охоты в Польше. Бледная, похудевшая, Александра Федоровна все же улыбнулась. На полные тревоги вопросы, которые ей задавали, она отвечала спокойным голосом: «Врачи не констатируют еще никакого улучшения, но я лично больше не беспокоюсь. Я получила сегодня ночью от отца Григория телеграмму, которая меня совершенно успокаивает». Так как ее умоляли выразиться определеннее, она повторила наизусть эту телеграмму: «Господь увидел твои слезы и услышал твои молитвы. Не сокрушайся больше. Твой сын останется жив».

На следующий день, 24-го, температура больного спустилась до 38,9°. Через два дня опухоль в паху рассосалась. Наследник был спасен.

В течение 1913 года несколько лиц осмелились снова открыть царю и царице глаза на поведение старца и на его нравственную низость.

Это сначала попробовала сделать вдовствующая императрица Мария Федоровна, затем сестра государыни, чистая и благородная великая княгиня Елизавета Федоровна. И сколько еще других лиц... Но всем этим предостережениям, всем этим внушениям оба монарха противополагали один и тот же спокойный ответ: «Это клевета. К тому же на святых всегда клевещут».

В религиозном пустословии, которым Распутин обычно прикрывает свой эротизм, постоянно появляется одна мысль: «Одним только раскаянием можем мы достичь спасения. Нам надо поэтому грешить, чтобы иметь повод к раскаянию. Когда Господь посылает нам искушение, мы должны ему поддаваться для того, чтобы доставить себе этим предварительное и необходимое условие успешного раскаяния... К тому же первое слово жизни и истины, которое Христос принес людям, разве оно не «Покайтесь»... Но как же принести покаяние, если раньше не согрешишь?»...

Его обычные беседы изобилуют замысловатыми подробностями об искупительной ценности слез и спасительной силе раскаяния. Один из аргументов, к которым он особенно охотно прибегает и которые особенно действуют на его женскую клиентуру, таков: «Чаще всего нам мешает поддаться искушению не отвращение к греху, потому что, если бы грех действительно внушал нам отвращение, мы не соблазнялись бы его совершить. Разве вы хотите когда-нибудь съесть блюдо, которое вам противно? Нет, нас останавливает и пугает испытание, на которое раскаяние обрекает нашу гордость. Совершенное раскаяние заключает в себе полное смирение. Но мы не хотим смириться даже перед Богом. Вот вся тайна нашего сопротивления греху. Но Высший Судья не обманывается этим... И когда мы будем в долине Иосафата, он напомнит нам все случаи к спасению, которые он нам давал и которые мы отвергли».

К помощи подобного рода софизмам прибегала одна фригийская секта еще во втором столетии нашей эры. Еретик Монтанус с самодовольным видом манипулировал ими перед лицом своих подобострастных лаодикейских друзей и добивался таких же практических результатов, как и Распутин.

Если бы деятельность старца оставалась ограниченной областью сладострастья и мистицизма, он был бы для меня только более или менее любопытным объектом изучения психологического... Или физиологического. Но силою вещей этот невежественный мужик стал политическим орудием. Вокруг него сгруппировалась целая клиентура из влиятельных лиц, которые связали свою судьбу с ним.

Самый видный из них — министр юстиции, глава крайне правых в Государственном совете Щегловитов, человек живого ума, легкой и язвительной речи; он вносит в осуществление своих планов много расчета и изворотливости; он к тому же лишь недавний адепт «распутинства». Почти так же значителен министр внутренних дел Николай Маклаков, льстивая покорность которого нравится монархам. Затем идет обер-прокурор Святейшего синода Саблер, человек презренный и низкопоклонный; при его посредстве старец держит в руках всех епископов и высшие церковные должности. Тотчас за этим я назову обер-прокурора Сената Добровольского, затем члена Государственного совета Штюрмера, затем дворцового коменданта, зятя министра двора, генерал-адъютанта Воейкова. Я назову наконец очень смелого и хитрого директора Департамента полиции Белецкого. Легко себе представить громадное могущество, которое представляет коалиция подобных сил в самодержавном и централизованном государстве вроде России.

Чтобы уравновесить зловредные происки этой шайки, я вижу около государя только одно лицо, начальника военной его величества канцелярии князя Владимира Орлова, сына прежнего посла в Париже. Человек прямой, гордый, всей душой преданный императору, он с первого же дня высказался против Распутина и не устает бороться с ним, что, конечно, вызывает враждебное к нему отношение со стороны государыни и г-жи Вырубовой.

 

Среда, 30 сентября 1914 года

В Галицийских Карпатах австро-венгры организовывают отчаянную защиту Ужокского перевала, который открывает доступ к Трансильвании.

На востоке Восточной Пруссии немцы предпринимают громадные усилия, чтобы переправиться через реку Неман между Ковно и Гродно, как раз в тех местах, где Великая армия переправилась через Неман 25 июня 1812 года.

 

Четверг, 1 октября 1914 года

Турецкое правительство закрыло проливы под предлогом того, что англо-французская эскадра стоит у входа в Дарданеллы. Это решение наносит неисчислимый ущерб России, которая остается без морских коммуникаций, если не считать использование возможностей Владивостока и Архангельска. Но при этом следует помнить, что Владивосток находится на расстоянии в 10 500 километров от Петрограда и что порт Архангельска может быть закрыт до конца мая, так как его акватория будет скована льдом.

Последствия закрытия проливов представляются тем более серьезными, поскольку уже в течение некоторого времени я стал получать сообщения из Москвы, Киева и Харькова о том, что возрождается старая византийская мечта. «Эта война не будет иметь никакого значения для нас до тех пор, пока она не вручит нам Константинополь и проливы. Царьград должен быть нашим и только нашим. Наша историческая миссия и наш священный долг заключаются в том, что мы должны вновь водрузить на куполе Святой Софии крест православия, крест православной веры. Россия не станет избранной нацией, если она не отомстит, в конце концов, за вековые обиды христианства». Именно такие мысли высказывались и распространялись в политических, религиозных и университетских кругах и, даже более того, в самой глуши российского сознания.

 

Пятница, 2 октября 1914 года

Великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова великого князя Сергея Александровича, — странное существо, вся жизнь которого представляется рядом загадок.

Родившись в Дармштадте 1 ноября 1864 года, она уже распустилась прекрасным, очаровательным цветком, когда двадцатилетней девушкой вышла замуж за четвертого сына Александра II.

Мне вспоминается, как я обедал вместе с нею в Париже несколько лет спустя, около 1891 года. Я так и вижу ее такой, какой она тогда была: высокой, строгой, со светлыми, глубокими и наивными глазами, с нежным ртом, мягкими чертами лица, прямым и тонким носом, с гармоническими и чистыми очертаниями фигуры, с чарующим ритмом походки и движений. В ее разговоре угадывался прелестный женский ум — естественный, серьезный и полный скрытой доброты.

Уже в то время она была окружена какой-то тайной. Некоторые особенности ее супружеской жизни не поддавались объяснению.

Сергей Александрович был физически человек высокого роста, со стройным станом, но лицо его было бездушно, и глаза, под белесыми бровями, смотрели жестоко. В моральном отношении он обладал суровым и деспотическим характером; ум его был ограничен, образование скудно, зато у него была довольно сильная художественная восприимчивость. Очень отличаясь от своих братьев — Владимира, Алексея и Павла, — он жил замкнуто, ища одиночества, и слыл за странного человека.

Со времени женитьбы он стал еще менее понятен. Он показывал себя, действительно, самым подозрительным и ревнивым мужем, не допуская, чтоб его жена оставалась наедине с кем бы то ни было, не позволяя ей выезжать одной, наблюдая за ее перепиской и ее чтением, запрещая ей читать даже «Анну Каренину» из боязни, чтобы обаятельный роман не пробудил в ней опасного любопытства или слишком сильных переживаний. Кроме того, он постоянно ее критиковал в грубом и резком тоне; он делал ей порой, даже в обществе, оскорбительные замечания. Кроткая и послушная, она склонялась под жестокими словами. Честный и добродушный великан, Александр III, чувствовавший к ней жалость, расточал ей сначала самое любезное внимание, но скоро должен был воздержаться, заметив, что возбуждает ревность своего брата.

Однажды, после жестокой сцены со стороны великого князя, у старого князя Б., присутствовавшего при ней, вырвалось несколько слов сочувствия молодой женщине. Она возразила ему, удивленно и искренно: «Но меня нечего жалеть. Несмотря на все, что обо мне говорят, я счастлива, потому что очень любима».

Он действительно ее любил, но любил по-своему, любовью эгоистической и бурной, причудливой и двусмысленной, жадной и неполной...

В 1891 году великий князь Сергей Александрович был назначен московским генерал-губернатором.

То было время, когда знаменитый обер-прокурор Святейшего синода, «русский Торквемада» Победоносцев, всемогущий советник Александра III, пытался восстановить учение теократического самодержавия и вернуть Россию к византийским традициям Московского царства.

Между тем великая княгиня Елизавета Федоровна принадлежала по рождению к лютеранскому исповеданию. Новый генерал-губернатор не мог достойно явиться в Кремль с иноверной супругой. Он потребовал от жены, чтобы она отказалась от протестантизма и приняла русскую национальную веру. Уверяют, что и сама она к этому уже раньше склонялась. Как бы то ни было, она всей душой приняла догматы православной церкви; не бывало обращения более искреннего, более проникновенного и безраздельного.

До этого времени холодные и сухие обряды протестантизма давали лишь очень жалкую пищу воображению и чувствам молодой женщины; опыт брачной жизни не был для нее благоприятнее. Все ее задатки мечтательности и чувствительности, веры и нежности нашли себе вдруг применение в таинственных обрядах и великолепной пышности православия. Ее набожность развилась чудесным образом; она познала тогда такую душевную полноту и такие порывы, о которых раньше не подозревала.

В блеске своего генерал-губернаторства, равнявшегося власти вице-короля, Сергей Александрович явился вскоре передовым бойцом того реакционного крестового похода, к которому сводилась вся внутренняя политика «благочестивейшего государя» Александра III.

Одной из первых осуществленных им акций была массовая высылка евреев, которые мало-помалу проникали в Москву. Их самым грубым образом загоняли обратно в гетто в западных губерниях. Затем он издал целую серию спорных и мелочных указов, предписывавших всякого рода ограничения для профессоров и студентов университета. Наконец, он встал в надменную позу по отношению к представителям буржуазии — всего лишь для того, чтобы напомнить им, что их либерализм, хотя он и был довольно умеренным, не отвечает его вкусу. Как всегда случается в подобных случаях, офицеры и чиновники из его окружения были только рады усовершенствовать его диктаторские замашки. Всеобщая ненависть, которую он тем самым вызвал к себе, наполнила его гордостью.

Коронация Николая II в мае 1896 года отметила славную дату в истории православной автократии. Идеал московских царей — сокровенный союз церкви и государства — представлялся лейтмотивом нового правления. Только катастрофа на Ходынском поле, где две тысячи мужиков погибли из-за беспечности полиции, бросила зловещую, хотя и мимолетную тень на сверкающее веселье Священного города.

Двумя годами позже в Кремле, перед Архангельским собором, был торжественно открыт памятник «Царю-мученику» Александру II. Во время церемоний по поводу этого события обер-прокурор Священного синода, Константин Победоносцев, получил самую высокую награду, которую могла дать империя, орден святого Андрея, учрежденного Петром Великим в 1698 году. В празднествах участвовала и «православная и самая христианская» армия, которой устроили великолепный смотр.

В 1900 году Николай II предпринял попытку возродить древний обычай своих предков, который не соблюдался в течение более пятидесяти лет; он прибыл в Москву, чтобы выполнить свои пасхальные обязанности тем самым вновь подтвердить, как он выразился, союз религиозных и национальных чувств, объединявших сердца монарха и его народа. Все было сделано для того, чтобы придать этим торжествам, по возможности, самый впечатляющий вид. В течение всей страстной недели церковные службы и крестные ходы сменяли друг друга с беспрецедентной помпезностью и в Кремле, и в главных храмах города. Прежде чем покинуть Москву, император адресовал великому князю Сергею следующий рескрипт:

«Ваше Императорское Высочество!

Божьей милостью я осуществил свое огромное желание и желание императрицы Александры Федоровны быть вместе с нашими детьми, чтобы провести дни Страстной недели, получить священное причастие и оставаться в Москве, ради самого торжественного из всех празднеств среди наших величайших национальных храмов под охраняющей тенью нашего древнего Кремля.

Здесь, где возлежит смертный прах святых, возлюбленных Богом, среди гробниц монархов, которые привели Россию к единению и навели в ней порядок, где находится та самая колыбель самодержавия, ревностные прихожане возносили свои молитвы к Царю царей и благостная радость овладевала наши души, также как и души тех верных детей Нашей дорогой церкви, кто заполнил храмы.

Так пусть же Бог услышит этих молящихся! Да поможет Он верующим стать более сильными, окажет помощь тем, чья вера ослабла, и вернет на путь истинный тех, кто сбился с него. Да благословит Он империю России, которая твердо стоит на незыблемой основе православия, священного хранителя вечных Истин, любви и мира.

Присоединяясь к молитвам моего народа, я черпаю свежие силы для того, чтобы служить России ради ее благополучия и ее славы. Я счастлив иметь возможность в эту минуту выразить Вашему Императорскому Высочеству — и через вас городу Москве, которая так дорога моему сердцу — все чувства, которые меня вдохновляют.

Христос воскрес!

(Подписано) Николай.

Москва, 9 апреля 1900 года».

Большие торжества — религиозные, политические или военные — привлекали к священному Кремлевскому холму взоры всего русского народа и всего славянства. В этой деятельной и блестящей жизни Елизавета Федоровна имела свою роль. Она была любезной хозяйкой на великолепных приемах в Александровском дворце и в Ильинском; она усердно тратила средства на множество дел благочестия и милосердия, на школы и на искусства. Живописная обстановка и нравственная атмосфера Москвы глубоко действовали на ее вос-приимчивость. Ей разъяснили однажды, что провиденциальной миссией царей является осуществление царства Божия на русской земле; мысль, что она хотя бы и в малой части содействует этой задаче, возбуждала ее воображение...

Удовлетворенная выпавшей на ее долю судьбой, чудо благородства и обаяния, сдержанная и бесхитростная, имевшая изящную фигуру и изысканные туалеты, она источала дух идеализма, таинственности и сладострастного очарования, что делало ее обладательницей всего того, что можно было пожелать в жизни...

Между тем ультрареакционная политика, которой великий князь Сергей Александрович хвалился быть одним из главных творцов, вызывала как в среде интеллигенции, так и в народных массах всей России раздражение и отпор, с каждым днем выявлявшиеся все сильнее. Группа неустрашимых террористов — Гершуни, Бурцев, Савинков, Азеф — основала «боевую организацию», подвигам которой вскоре предстояло сравняться с боевыми делами нигилистов в 1877— 1881 годах. Заговоры и покушения следовали быстро друг за другом с ужасающей правильностью. Были сражены один за другим министр просвещения, два министра внутренних дел, начальники полиции, провинциальные губернаторы и мировые судьи. К концу 1904 года положение в стране, особенно в Москве, неожиданно стало намного хуже из-за военных катастроф на Дальнем Востоке.

Великий князь Сергей сразу же предпринял наиболее радикальные меры. Со свойственными ему свирепым злым взглядом и безжалостной презрительной усмешкой, он дал всем понять, что не проявит ни малейшего милосердия. И вот, 17 февраля 1905 года в три часа пополудни, в то время, когда великий князь проезжал в экипаже через Кремль и выехал на Сенатскую площадь, террорист Каляев бросил в него бомбу, которая, попав ему в грудь, разорвала его на куски.

Великая княгиня Елизавета Федоровна находилась, как нарочно, в Кремле, где она устраивала склад Красного Креста для Маньчжурской армии. Услышав потрясающий грохот взрыва, она выбежала как была, без шляпы, и упала на тело своего мужа, голова и руки которого лежали, оторванные, посреди обломков кареты. Потом, вернувшись в великокняжеский дворец, она погрузилась в горячую молитву.

В продолжение пяти дней, протекших до погребения, она не переставала молиться. Эта долгая молитва внушила ей странный поступок. Накануне похорон она вызвала градоначальника и велела ему немедленно отвезти себя в Таганскую тюрьму, где содержался Каляев в ожидании военного суда.

Когда ее ввели в камеру убийцы, она спросила его: «Зачем вы убили моего мужа? Зачем вы отяготили свою совесть таким ужасным преступлением?» Заключенный, встретивший ее сначала подозрительным, озлобленным взглядом, заметил, что она говорит с ним кротко и называет убитого не «великий князь», но «мой муж». «Я убил Сергея Александровича, — ответил он, — потому что он был орудием тирании и притеснителем рабочих. А я — мститель за народ, как социалист и революционер». Она возразила с тою же кротостью: «Вы ошибаетесь. Мой муж любил народ и думал только об его благе. Поэтому ваше преступление не имеет оправдания. Не слушайтесь вашей гордости и покайтесь. Если вы вступите на путь покаяния, я умолю государя даровать вам жизнь и буду молиться Богу, чтобы Он вас простил так же, как я сама уже вас простила».

Столь же растроганный, сколь удивленный такой речью, он имел силу сказать ей: «Нет, я не раскаиваюсь. Я должен умереть за свое дело — и я умру». — «Если так, раз вы отнимаете у меня всякую возможность спасти вам жизнь, если вы, несомненно, скоро предстанете перед Богом, сделайте так, чтобы я могла по крайней мере спасти вашу душу. Вот Евангелие: обещайте мне внимательно читать его до вашего смертного часа». Он отрицательно покачал головой, потом ответил: «Я буду читать Евангелие, если вы мне обещаете, в свою очередь, прочесть вот эти записки о моей жизни, которые я заканчиваю; они заставят вас понять, почему я убил Сергея Александровича». — «Нет, я не буду читать ваших записок... Мне остается только помолиться за вас». Она вышла из камеры, оставив Евангелие на столе.

Несмотря на неудачу, она написала императору, чтобы получить помилование убийце. Но почти в то же время все общество узнало о ее посещении Таганской тюрьмы. Ходили самые странные, самые романтические рассказы: все утверждали, что Каляев согласен просить о помиловании.

Несколько дней спустя она получила от заключенного письмо приблизительно такого содержания: «Вы злоупотребили моим положением. Я не выказывал вам никакого раскаяния, потому что я его не чувствую. Если я согласился вас выслушать, то это потому только, что я в вас увидел несчастную вдову убитого мною человека. Я сжалился над вашим горем, и больше ничего. Объяснение, которое дают нашему свиданию, меня бесчестит. Я не хочу помилования, о котором вы хлопочете для меня...»

Процесс его шел своим чередом. Следствие очень затянулось из-за напрасных розысков сообщников, из которых главным был Борис Савинков. В мае месяце Каляев был приговорен к смерти.

На другой день министр юстиции Манухин, делая доклад государю, спросил его, желает ли он смягчить приговор Каляеву, как его о том просила великая княгиня Елизавета Федоровна. Николай II помолчал, потом спросил небрежным тоном: «У вас больше ничего нет к докладу, Сергей Сергеевич?..» и отпустил его. Но затем тотчас же призвал директора Департамента полиции Коваленского и дал ему секретное приказание.

Каляев был тогда переведен из Москвы в Шлиссельбургскую крепость, знаменитую государственную тюрьму. 23 мая в 11 часов вечера в камеру осужденного вошел главный военный прокурор Федоров, ведший следствие по его делу; он был еще по университету знаком с Каляевым. «Я уполномочен вам передать, — сказал он, — что, если вы попросите о помиловании, его величество соизволит вам даровать его». Каляев ответил со спокойною твердостью: «Нет, я хочу умереть за свое дело». Федоров изо всех сил настаивал, в очень возвышенном и человечном тоне. Растроганный Каляев сказал: «Если вы проявляете ко мне столько участия, позвольте мне написать матери». — «Хорошо!., напишите ей. Я немедленно доставлю ваше письмо». Когда заключенный кончил писать, Федоров сделал последнее усилие, чтобы убедить его. Собрав все свои силы, но сохраняя полное спокойствие, Каляев торжественно заявил: «Я хочу и должен умереть. Моя смерть будет еще полезнее для моего дела, чем смерть Сергея Александровича». Прокурор понял, что он никогда не сможет сломить этой неукротимой воли; он вышел из камеры и приказал исполнить приговор.

Эшафот был уже сооружен во дворе тюрьмы. Палач, тоже из заключенных, на голову которого был надет красный колпак, поджидал приговоренного на ступенях эшафота. Это был отцеубийца по фамилии Филиппьев: его выписали из тюрьмы для уголовных преступников в Орле за геркулесовую силу и профессиональное умение.

Резиденция коменданта крепости находилась в самом конце двора. В этот вечер она имела праздничный вид. Чуть ли не каждую минуту оттуда слышались веселые возгласы и громкий смех. Когда Федоров вошел в помещение резиденции, он обнаружил там оживленную компанию в составе главных начальников крепости и офицеров гарнизона Шлиссельбурга, которые пировали и вовсю веселились. Для того, чтобы скоротать время до начала процедуры казни, они от души отдавали должное шампанскому, провозглашая тосты в честь генерала, барона фон Медема, заместителя начальника штаба императорского корпуса жандармов. В крепость его направил министр внутренних дел, чтобы тот присутствовал при последних минутах жизни приговоренного к смерти человека.

Но теперь Каляев выразил настойчивое желание повидаться со своим адвокатом, чье присутствие при казни разрешалось законом. Этот адвокат Жданов накануне вечером специально приехал в Шлиссельбург и несколько раз просил, чтобы его допустили к клиенту. Но Жданов был известен как активный социалист; полиция опасалась, что Каляев передаст ему какое-то последнее сообщение для революционной партии. Поэтому, несмотря на ясные статьи закона, Жданову было отказано в допуске в крепость.

Когда Федоров покинул тюремную камеру, туда пришел священник. Узник принял его любезно, но отказался от религиозной помощи: «Я уже свел счеты с жизнью, — заявил он, — и не нуждаюсь ни в ваших молитвах, ни в вашем причастии. Тем не менее я христианин и верю в Дух Святой. Я чувствую, что Он по-прежнему во мне и что Он не покинет меня. Этого мне достаточно». Священник мягко настаивал на желании выполнить свои обязанности, и Каляев добавил: «Меня трогает ваша жалость. Разрешите мне обнять вас!» Они упали в объятия друг другу.

В два часа утра узника вывели из тюремной камеры и со связанными руками провели во двор крепости. Он твердым шагом поднялся на плаху. Его лицо ничем не выдавало волнения, когда он, стоя, в соответствии с традиционной судебной процедурой выслушивал зачитываемый ему приговор. Когда судебный чиновник закончил чтение, Каляев заявил спокойным тоном: «Я рад, что до конца сохранил хладнокровие». Затем два тюремщика облачили его в длинный белый саван, который покрыл его голову, и палач приказал: «Становись на стул!» — «Ничего не вижу». Филиппьев своими сильными руками приподнял его, поставил на стул и быстро затянул веревку вокруг шеи. Затем коротким ударом ноги он выбил стул из-под Каляева. Но веревка оказалась слишком длинной; ноги Каляева все еще доставали до пола. Жертва резко вздрогнула. Среди зрителей, собравшихся вокруг плахи, раздались возгласы ужаса. Палач вынужден был укоротить веревку и начать все сначала.

После этой мрачной трагедии Елизавета Федоровна решила, что светская жизнь для нее кончена. Отныне ее занимали исключительно дела религии. Она всецело отдалась подвигам аскетизма и благочестия, покаяния и милосердия.

15 апреля 1910 года она осуществила проект, уже давно взлелеянный ею, — она учредила женскую общину, в которой сама стала настоятельницей. Обитель, названная Марфо-Мариинской, была устроена в Москве, в Замоскворечье; монахини посвятили себя заботам о больных и бедных. Но и тогда, когда она уже отреклась таким образом от мирских дел, Елизавета Федоровна проявила последнюю заботу о женском изяществе: она заказала рисунок одежды для своей общины московскому художнику Нестерову. Одежда эта состоит из длинного платья тонкой шерстяной материи светло-серого цвета, из полотняного нагрудника, тесно окаймляющего лицо и шею, и из длинного покрывала белой шерсти, падающего на грудь широкими священническими складками. Оно производит в общем впечатление строгое, простое и чарующее.

В отношениях великой княгини Елизаветы Федоровны с императрицей Александрой Федоровной не чувствуется сердечности. Основная причина или, по крайней мере, главный предлог их расхождения заключается в Распутине. В глазах Елизаветы Федоровны Григорий — не более как похотливый и святотатственный обманщик, посланец сатаны. Между обеими сестрами происходили по поводу его частые пререкания, которые не раз ссорили их между собою; они больше о нем не говорят. Другим поводом их несогласия служит взаимное желание превзойти одна другую в подвигах аскетизма и благочестия; каждая считает себя выше другой в знании богословия, в выполнении евангельских правил, в размышлениях о вечной жизни, в поклонении Христу. Впрочем, великая княгиня лишь изредка и на короткое время появляется в Царском Селе*. (* Великая княгиня Елизавета была арестована большевиками весной 1918 года и интернирована ими в Алапаевск, небольшой городок к северу от Екатеринбурга. В ночь на 17 июля, через двадцать четыре часа после зверского убийства царя, царицы и их детей, она была забита до смерти прикладами винтовок, а ее тело было сброшено в шахту. Ее останки были извлечены из шахты через несколько недель, когда армия адмирала Колчака подошла к Уралу. После многих злоключений ее гроб был доставлен в Пекин: ему предстояло быть помещенным в русском женском монастыре «Святой Марии Магдалины у Судных Врат» в Иерусалиме.)

Откуда явилось у великой княгини Елизаветы Федоровны и у ее сестры императрицы Александры это удивительное преоблада-ние мистических черт? Мне кажется, что оно унаследовано ими от их матери, принцессы Алисы, дочери королевы Виктории, бывшей замужем с 1862 года за наследным принцем Гессен-Дармштадтским и умершей в 1878 году в возрасте 35 лет.

Воспитанная в самом строгом англиканизме, принцесса Алиса испытала вскоре после замужества странного рода страсть, вполне духовную и интеллектуальную, к великому тюбингенскому богослову-рационалисту, знаменитому автору «Жизни Иисуса», Давиду Штраусу, умершему четырьмя годами раньше ее. Под внешностью швабского мещанина и лишенного духовного сана пастора Давид Штраус скрывал душу романтика. Когда к нему только стала приходить слава, Давид Штраус испытал искушение любви; бастион его книг был недостаточен для того, чтобы спасти его от чар «вечной женственности». Одна девушка, которая не была ему знакома, но ослепленная его растущей славой, предложила себя ему, как Бетгина фон Арним предложила себя Гете. Он отнесся с уважением к этому наивному цветку, но, вдыхая его аромат, вкусил смертельный яд. Когда он вновь обрел самообладание, то смог сравнить себя с «факирами Индии, которые гордились тем, что о них шла слава как об обладателях сверхчеловеческих возможностей, благодаря героическому подавлению чувств, в то время как завистливые боги являли их взору образ женщины, чтобы отвратить их от веры». Через несколько лет другая чародейка вновь внесла беспорядок в его преданную науке жизнь. На этот раз это была не честная и искренняя немецкая лилия, но извращенное существо, Агнес Шебест, оперная певица, имевшая незаурядные таланты и яркую красивую внешность. Он страстно любил ее, настолько, что не представлял жизни без нее и, чтобы не лишиться ее, женился на ней. Конечно, она не стала терять время, чтобы изменять ему со страстным сладострастием и с бессердечной дерзостью, которые, казалось, только делали более яркой ее красоту. Поначалу он не хотел чему-либо верить. «Весь мир, — писал он, — называет меня легковерным. Но, возможно, я всего лишь раб». В конце концов он был вынужден признать, что его обманывали. После бурной сцены он прогнал грешницу и вернулся к своей работе.

Но испытав безумие страсти, он счел свою интерпретацию Священного Писания несколько безжизненной. Он не мог оставаться на одном месте, поскольку переживания его души заставляли его время от времени менять место жительства. Свою печаль он нес из Людвигсбурга в Штутгарт, из Гейдельберга в Кельн, из Веймара в Мюнхен, из Хайльбронна в Дармштадт. Историческая эволюция доктрины более не доставляла ему удовольствия; даже гегельянские мечты вызывали у него отвращение. В этом полнейшем духовном крахе его характер с каждым днем становился все более сварливым, его ирония — более едкой, его умение вести полемику — более уничтожающим. Уставший от жизни, от которой он ничего не ждал, он желал смерти.

Именно тогда он познакомился с принцессой Алисой. Он тотчас же приобрел над ней большое влияние. Глубокая тайна еще окутывает этот роман двух умов и двух душ, но нельзя тем не менее сомневаться, что он сильно смутил ее в ее верованиях и что она пережила ужасные потрясения.

Ее дочери могли от нее унаследовать склонность к религиозной экзальтации. Быть может, нужно также видеть в них действие атавизма гораздо более древнего, я нашел в числе их предков по женской линии имена святой Елизаветы Венгерской и Марии Стюарт.

 

Суббота, 3 октября 1914 года

Великий князь Николай ведет подготовку к генеральному наступлению в Польше и Галиции. Военные операции будут развертываться из района Варшавы и протянутся до реки Сан и Карпат. Если они увенчаются успехом, то русская армия немедленно выйдет прямиком к Кракову и Бреслау.

 

Понедельник, 5 октября 1914 года

В настоящее время император объезжает фронт боевых действий, чтобы воодушевить свои войска и принять приветствия.

По словам генерала Беляева, начальника штаба армии, великий князь Николай намерен осуществить предстоящее наступление самым решительным образом и с предельной силой «в надежде покончить с войной одним мощным ударом».

 

Четверг, 8 октября 1914 года

Наступление русских имеет широкий характер и проходит по всей линии фронта. Ожесточенное сражение идет от места слияния реки Бзура с Вислой, в 60 километрах к западу от Варшавы, до верховья реки Сан, то есть до северной цепи Карпат. Таким образом, линия фронта наступления протянулась на более чем 400 километров.

Транспортные операции, предшествовавшие этому обширному наступлению, были проведены очень четко и организованно.

Одновременно русские войска добились блестящего успеха на границе с Восточной Пруссией, между Сувалками и Августовом.

 

Воскресенье, 11 октября 1914 года

Граф Иосиф Потоцкий, приехавший вчера из своего имения Антонины на Волыни, был приглашен на завтрак в посольстве.

Он сообщил мне по секрету о разочаровании его польских соотечественников: «Манифест от 16 августа вселил в нас большую надежду. Мы посчитали, что Польше предстоит возродиться... Когда манифест был выпущен, то я приказал, чтобы священник зачитал его в церкви. Мы все залились слезами; я плакал, как ребенок. Но мы уже чувствуем, что русские пытаются уклониться от своих обещаний. Они хотят дать нам понять — и потом это будет их оправданием, — что манифест был подписан великим князем, а не императором; что это был жест военного начальства, но не акция верховной власти. Несомненно, они станут прибегать к другим уловкам. И во всяком случае, эти торжественные обещания обусловлены завоеванием прусской Польши! Вы действительно думаете, что русская армия когда-либо возьмет Позен? Со времени мобилизации прошло семьдесят пять дней, и русская армия всего лишь вышла к Висле! Во всяком случае, русские не смогут выстоять против немцев. Я просто не смею сказать вам все, что я предвижу... Нет! Нет! Пока еще очень далеко до дня возрождения Польши!»

Я постарался сделать все, чтобы воскресить его веру: «Обещание возродить Польшу было клятвенно заверено перед лицом Европы. Могу заверить вас, что оно было личным намерением императора... Несомненно, реакционеры тайно работаю над тем, чтобы манифест от 16 августа оставался мертвой буквой; мне часто сообщают об их интригах. Но их намерения слишком очевидны. Выступая против реставрации Польши, они просто пытаются расчистить дорогу к примирению между Россией и Германией. Тем самым вся политика альянса оказывается вовлеченной в решение этой проблемы. И в этом вопросе император никогда не отступит. Союзники проследят за этим, если в этом возникнет необходимость... Что же касается ваших предчувствий в отношении хода военных действий, то я рассматриваю их как эмоциональное впечатление, а не как обоснованную точку зрения. Эта война будет очень долгой и очень упорной, но наша победа станет близка, если мы проявим настойчивость и лояльность».

Он скептически пожал плечами, и затем мы говорили о неблагоприятном положении, в котором в настоящее время оказалось большинство польских семей.

«Прежде всего, — заявил он, — следует отметить, что война в основном проходит на польской земле. Наши города, поля и имения подвергаются опустошению, поджогам и грабежам с обеих сторон! Но это не все. Из-за раздела Польши эта война приводит к ужасающим результатам. Посмотрите на мою семью! Я являюсь русским подданным; мой брат — подданный Австрии. Один из моих шуринов является немецким подданным, а другой — русским; все мои двоюродные братья и племянники оказались в силу наследственной необходимости разбросанными по трем государствам. Хотя мы принадлежим к одной и той же национальности, но мы обречены на гражданскую войну!»

В этот вечер в Мариинском театре давали балет Чайковского «Лебединое озеро», красочное и поэтичное произведение высоких симфонических качеств. Зал театра был заполнен блестящей публикой, как это бывало на абонементных представлениях в довоенные времена.

Предполагает ли это, что русское общество безразлично к войне? Конечно, нет. На полях сражения русские офицеры демонстрируют изумительный дух напористости и героизма. В прифронтовых перевязочных пунктах прекрасные представительницы высшего общества соревнуются друг с другом, проявляя отвагу, стойкость и преданность делу.

Повсюду в стране общественная благотворительность проявляет беспрецедентную активность. Со всех сторон широким потоком поступают подарки, особенно анонимные, которые почти всегда оказываются самыми большими по размеру. По всей империи общественная деятельность для раненых, больных, нуждающихся и беженцев продолжается в самых изобретательных формах. Рассматривая русский народ в целом, следует отметить, что его социальная и патриотическая солидарность представляет собой то, что можно было бы пожелать. Нет никакого основания для обвинения его в том, что он не принимает всерьез то тяжкое испытание, которому подвергается будущее нации. Но было бы бесполезно просить их обойтись без театров, музыки и балетов. Также бесполезно было бы просить испанцев отказаться от боя быков. И раздумья, которым я сегодня предавался, наблюдая за блестящей публикой Мариинского театра, не касались только высших и состоятельных классов населения, ибо и более дешевые ложи были набиты до отказа. Каждый вечер многочисленные театры Петрограда полны, также как и театры Москвы, Киева, Казани, Харькова, Одессы, Тифлиса и других городов России.

Во время одного из антрактов я зашел к Теляковскому, директору императорских театров; я увидел его вместе с генералом М. и двумя офицерами, только что прибывшими с фронта. Конечно, мы стали говорить об огромном сражении, набирающем силу к западу от Вислы, начало которого было страшно кровопролитным.

— Мы теряем тысячи и тысячи солдат, убитых ради восстановления Польши! — заявил Теляковский. Как бы мне хотелось, чтобы прекратили следовать этому сумасшедшему курсу!

В беседу вмешался генерал М.

— Но мы же дали обещание, торжественное обещание! Восстановление Польши является долгом чести!

— Пусть так, — согласился Теляковский. — Давайте возьмем Позен... если сможем. Но мы должны продолжать забирать и другие территории, которые действительно хотят присоединиться к нам; давайте возьмем Армению и Константинополь!

Возвращаясь в свою ложу, я прошел мимо Потоцкого, выглядевшего, как всегда, мрачным:

— О, господин посол, — вздохнул он. — Я все размышлял над тем, что вы сказали мне сегодня утром. С сожалением заявляю вам, что вы меня совсем не убедили!

 

Понедельник, 12 октября 1914 года

Вчера на семьдесят шестом году жизни скончался король Румынии Кароль I.

Послушный вассал немецкого могущества, он всегда был поклонником, — более того, я могу почти сказать, что он всегда находился в плену чар — немецкого военного, политического и духовного превосходства. У него никогда не было ни малейшего сомнения в победе Германии в самом ближайшем будущем. Пока он был жив, у нас вообще не было никакого шанса привлечь Румынию к нашему общему делу.

Новый король, Фердинанд I, будет мыслить свободно, его руки будут развязаны. Кроме того, его супруга, королева Мария, является внучкой королевы Виктории по отцу, герцогу Эдинбургскому, ставшему преемником герцога Саксен-Кобург-Готского в 1893 году. Ее матерью является великая княгиня Мария, дочь царя Александра II, а ее сестра — великая княгиня Виктория, супруга великого князя Кирилла Владимировича. Таким образом, она связана семейными узами, узами очень тесными и нежными, с английским и русским императорскими дворами.

 

Вторник, 13 октября 1914 года

Варшава находится в опасности в результате немецкого контрнаступления к северу от реки Пилицы. Русские блестяще сопротивляются.

 

Среда, 14 октября 1914 года

Сегодня утром для обсуждения коммерческой проблемы меня посетил один еврей из Одессы, работающий на большую экспортную компанию в качестве скупщика зерновых культур.

Пораженный его острым и проницательным умом, я стал расспрашивать его о состоянии общественного настроения в среде низших классов населения, особенно у мужиков. Я не мог бы подыскать лучшего эксперта по этому вопросу, так как его работа обязывает его постоянно совершать поездки по всей империи и ежедневно вступать в контакт с множеством людей. Вот что примерно он рассказал мне: «Порыв патриотизма не угас в среде масс. Наоборот, ненависть к Германии, судя по всему, даже возросла по сравнению с первыми днями войны. Все полны решимости довести схватку с врагом до победы. Никто не сомневается в этой победе... В Москве, однако, чувствуется некоторая тревожность из-за слухов, идущих из Петрограда. Подозревают, что императрица и те, кто находится в ее окружении, ведут тайную переписку с Германией; это подозрение распространяется и на великую княгиню Елизавету Федоровну, сестру императрицы, настоятельницу женского монастыря в Москве, которая активно занимается благотворительностью. Слабость императора по отношению к императрице, Вырубовой и Распутину подвергается суровой критике. С другой стороны, популярность великого князя Николая Николаевича растет с каждым днем... В народе начинают много говорить о Константинополе, особенно в южных губерниях...»

 

Четверг, 15 октября 1914 года

Немецкая атака на Варшаву сдержана. Русские расширяют свое наступление, но военные действия сильно затруднены состоянием дорог, которые превращены осенними дождями в болото: местами грязь достигает метра в глубину. В 1807 году, в том же районе и в то же самое время года, Наполеон вынужден был признать невозможность военных маневров на такой рыхлой, пропитанной дождем почве.

Этим утром вчерашние высказывания еврейского маклера из Одессы были подтверждены довольно удивительным образом. Меня навестил французский заводчик Гужон, обосновавшийся в Москве на протяжении последних сорока лет, который сказал:

— Некоторые из моих русских друзей, из числа ведущих представителей московской торговли и промышленности, попросили меня от их имени задать вам вопрос, который, несомненно, покажется несколько странным. Это правда, что придворной клике удалось поколебать решимость императора продолжать войну до полного разгрома Германии? Мои друзья чрезвычайно обеспокоены. Они говорят, что настолько уверены в этом, что сегодня утром приехали вместе со мной в Петроград и намерены просить аудиенции у императора. Но, прежде чем сделать это, они хотят посоветоваться с вами и будут весьма благодарны, если вы примете их.

Я рассказал Гужону все, что знал о текущих интригах в окружении императрицы, интригах, требующих очень внимательного анализа. Что же касается решимости императора, то я сообщил Гужону о тех накопленных мною данных, которые я постоянно получаю:

— Вы можете от моего имени заверить ваших друзей, что я сохраняю безграничное доверие к слову императора, к его лояльности к альянсу и к его решимости довести войну до окончательной и полной победы... Они, конечно, поймут, что я не могу принять их; это бы выглядело, словно я встаю между царем и его подданными. Если вы услышите что-нибудь определенное об интригах во дворце, то не забудьте дать мне об этом знать.

Я только что рассказал Сазонову об этом разговоре, и он полностью одобрил все, что я сказал Гужону. Он добавил:

— Я действительно рад, что произошел этот разговор; он дает вам возможность чувствовать пульс России: вы можете видеть сами, что он бьется сильно.

 

Суббота, 17 октября 1914 года

Б., один из моих информаторов, который вхож в круги прогрессивно настроенной части русского общества, сообщил мне, что в настоящее время в этих кругах весьма живо дискутируется один странный тезис, автором которого является анархист Ленин, русский эмигрант в Швейцарии.

Ревностный последователь Карла Маркса, глава «социал-демократических максималистов» Ленин провозглашает, что военное поражение России является необходимой прелюдией к свершению русской революции и условием ее успеха. Следовательно, он призывает русский пролетариат всеми средствами способствовать победе немцев.

Б. утверждал, что эта абсурдная доктрина не встречает никакой поддержки среди рабочих, за исключением убежденных анархистов; что она резко оспаривается «социал-революционерами», поклонниками Скобелева и Керенского; что в целом настрой народных масс остается удовлетворительным.

— Но, — возразил я, — каким образом победа Германии, а точнее, немецкого милитаризма принесет пользу русской революции? Россия не избавится от ига царизма, если не падет крепостное право прусского абсолютизма.

— Я не берусь доказывать вам правоту тезиса Ленина. Он уже давно декларирует, что русская революция должна стать прототипом всех социалистических революций, что она, следовательно, сама собой должна отвергнуть в сознании русского народа идею «Родины», что другие народы не должны упустить возможность в скором времени последовать за этим великим примером.

— Не является ли Ленин немецким провокатором?

— Нет! Он — не продажная личность... Он — просветитель, фанатик, но личность весьма мыслящая. Он у всех пользуется уважением.

— Это не делает его менее опасным.

Таким образом, на двух полюсах русского общества, среди непримиримых сторонников православного царизма, как и среди крайних адептов анархизма в его чистом виде, присутствует одно общее желание: победа Германии!

 

Воскресенье, 18 октября 1914 года

В соответствии с перехваченными документами немцы рассчитывали взять Варшаву 16 октября. Не только полностью остановлено активное развитие немецкого наступления, но и сопротивление, когда они перешли к обороне, ослабевает с каждым днем.

Недавно в Петроград приехал Оба, атташе японской армии при главном командовании русской армии. Он доверительно сообщил моему коллеге Мотоно, что план военных операций, принятый великим князем Николаем, в точности совпадает с мнением генерального штаба Японии, который считает наиболее правильным, с учетом недавнего анализа сложившейся военной ситуации, сделать следующее:

1. Вступить в Галицию через восточную границу.

2. Пройти всю эту провинцию, выйти к Карпатам, чтобы затем подойти к Германии через район Кракова.

3. Продвинуться в северо-западном направлении по долине реки Одер.

4. Сбросить маску перед Бреслау и устремиться к Берлину.

 

Понедельник, 19 октября 1914 года

В два часа дня в часовне Зимнего дворца была проведена заупокойная служба по королю Каролю.

Пока шла бесконечная служба, у меня состоялся разговор с обер-прокурором Синода Владимиром Саблером, преемником могущественного Победоносцева. Сам Саблер, энергичный страж православных традиций и дисциплины, в остальном милый и добрый человек.

— А! Господин посол, — обратился он ко мне, — почему вы вчера вечером не были на концерте духовной музыки, организованном духовенством Петрограда для оказания помощи нашим раненым? В программе была только религиозная музыка. А мы начали концерт русским национальным гимном и затем... «Марсельезой»!.. Да! «Марсельезой», которую пело русское духовенство! Певцы вложили в исполнение французского гимна свои сердца. И я, я сам, обер-прокурор Священного синода, попросил исполнить «Марсельезу» на бис!

— Вы абсолютно правы, ваше превосходительство! «Марсельеза» была вполне к месту на вашем концерте духовной музыки. В настоящее время она для всех французов воплощает религию родины.

Затем он, улыбаясь, рассказал мне об ужасном скандале в императорском дворе и в русском высшем обществе, когда царь Александр III разрешил играть «Марсельезу» в своем присутствии в июле 1891 года во время визита французской эскадры в Кронштадт.

 

Вторник, 20 октября 1914 года

Наступление русских достигло своего апогея по фронту в 450 километров от Вроцлава до Ярослава.

Со стороны Константинополя горизонт еще покрыт тучами; шторм приближается. Сазонов сообщил мне, что великий князь Николай не позволит угрозе в лице Турции отвлечь его от намеченного им плана; для защиты Кавказа он уделит, по возможности, самое малое количество вооруженных сил и сохранит все свои войска для главного театра военных операций. Генерал де Лагиш пишет мне о том же.

 

Среда, 21 октября 1914 года

К западу от Вислы немцы отступают по всему фронту.

Во Франции и в Бельгии, в районе Арраса и вдоль реки Изер, разворачивается кровопролитное сражение.

 

Четверг, 22 октября 1914 года

Победа русских армий становится все более явной и масштабной.

Для Румынии пробил именно тот час, когда ей необходимо решать: или сейчас выступить против Австро-Венгрии, или никогда. Решать это надо теперь еще и потому, что она более не связана возражениями короля Кароля. Но Братиано, президент Совета, единственный человек, кто в настоящее время определяет румынскую политику, все в большей и большей степени проявляет нерешительность и робость.

 

Пятница, 23 октября 1914 года

До настоящего времени студенты русских университетов были освобождены от воинской службы, чтобы они могли закончить учебу. Теперь же вышел указ, разрешавший военному министру призывать их под воинские знамена. Причиной для принятия этой меры послужили колоссальные потери, понесенные русскими армиями в Польше и в Галиции.

После шестимесячной стажировки в специальных военных училищах студенты, получившие соответствующие дипломы, будут иметь право на присвоение им первого офицерского звания.

В консервативных кругах указ подвергся резкой критике. Один из лидеров правых в государственном Совете сказал мне:

— Это же абсурдно! Наш офицерский корпус находится под угрозой загнивания... Все эти студенты являются всего лишь революционным вирусом, который заразит армию...

В университетских городах, таких как Петроград, Москва, Казань и Киев, студенты принялись организовывать патриотические демонстрации. Московские студенты даже посчитали, что лучшим способом доказать свой националистический пыл является грабеж магазинов, которыми владеют немцы.

 

Суббота, 24 октября 1914 года

Неуклонно следуя собственной кампании против всего немецкого, правительство решило, что с 31 декабря издание газеты «Петроградер Цайтунг», влиятельной петербургской газеты на немецком языке, которая выходила с 1726 года, будет запрещено. Таким образом, немецкая партия в России, партия «Балтийских баронов», потеряет свой официальный печатный орган.

Во всех отношениях враждебность против немцев, даже против немцев, являющихся русскими подданными, на территории всей империи напоминает взрыв национализма 1740 года, положившего конец режиму биронов, остерманнов, минихов, левенвольдов и других немецких фаворитов, о которых так красочно писал Герцен: «Они ссорятся из-за России, словно для них она всего лишь кружка пива».

 

Воскресенье, 25 октября 1914 года

Сазонов показал мне письмо, которое он только что получил от одного студента из Казани. Оно следующего содержания:

«Ваше превосходительство! Я не имею чести быть знакомым с Вами. Я собираюсь вступить в ряды армии. Если в результате этой войны мы получим Константинополь, то я с радостью готов умереть хотя бы двадцать раз. Но если мы не получим Константинополя, то я умру только один раз и унесу смерть в своем сердце! Прошу Ваше превосходительство ответить мне простым «да» или «нет» на прилагаемой открытке, в которой я указал мое имя и адрес».

 

Понедельник, 26 октября 1914 года

В атмосфере полной секретности я был на обеде у великой княгини Марии Павловны в Царском Селе. Она находится в восторженном состоянии в связи с огромными успехами, которых русская армия только что добилась в Польше:

— Я придаю исключительное значение этим успехам, — заявила она. — На полном основании их можно назвать победой. Во-первых, в глазах наших солдат престиж немецкой армии резко упал; они же считали, что она непобедима! Во-вторых, эта победа устранила любую возможность преждевременного мира с Германией.

Я осторожно коснулся проблемы Распутина. Она ответила:

— Увы! Некоторые верят в него сильнее, чем когда-либо. Он больше, чем когда-либо «Божий человек»! Некоторые не сомневаются, что наши успехи обязаны его молитвам! Некоторые даже чаще, чем раньше, просят его благословлять план кампании... Какая жалость!

— Говорит ли он когда-нибудь о мире?

— Я не знаю, но весьма удивлюсь, если бы он заговорил об этом. Он слишком хитер, чтобы не понимать: в такое время, как сейчас, его бы не стали слушать.

 

Среда, 28 октября 1914 года

Для евреев Польши и Литвы война оборачивается величайшей катастрофой из всех тех, которые когда-либо приходились на их долю. Сотни тысяч их вынуждены покинуть свои дома в Лодзи, Кельне, Петрокове, Скерневицах, Сувалках, Гродно, Белостоке и т.д. Почти повсюду их прискорбному массовому исходу предшествовал грабеж магазинов, синагог и жилищ. Тысячи семей нашли прибежище в Варшаве и в Вильне; большинство еврейских беженцев бесцельно блуждают, подобно стаду овец. Просто чудо, что не случались погромы, т.е. организованные вспышки резни. Но дня не проходит, чтобы в зоне боевых действий армий не было повешено несколько евреев по сфабрикованному обвинению в шпионаже.

В связи с этим Сазонов и я обсуждали еврейский вопрос и все религиозные, политические, социальные и экономические проблемы, которые он поднимает. Министр сообщил мне, что правительство рассматривает возможность изменений, которые можно было бы внести в существующие слишком деспотические и обременительные правила, предписанные русским евреям. Готов вступить в силу новый закон в пользу евреев Галиции, которые станут подданными царя. Я призвал его быть, по возможности, более терпимым и более либеральным по отношению к евреям:

— Я говорю как ваш союзник. В Соединенных Штатах имеется очень большая, влиятельная и богатая еврейская община, которая крайне возмущена вашим обращением с ее единоверцами. Германия очень искусно использует этот повод для ссоры американских евреев с вами — а это означает и ссору с нами. Для нас завоевание симпатий американцев представляет вопрос большой важности.

 

Четверг, 29 октября, 1914 года

Сегодня в три часа утра два турецких миноносца ворвались в одесский порт, потопили русскую канонерку и обстреляли французский пароход «Португалия», причинив ему некоторые повреждения. После этого они удалились полным ходом, преследуемые русским миноносцем.

Сазонов принял известие с полным хладнокровием. Тотчас приняв распоряжения от императора, он сказал мне:

— Его величество решил не отвлекать ни одного человека с германского фронта. Прежде всего нам нужно победить Германию. Поражение Германии неизбежно повлечет за собою гибель Турции. Итак, мы ограничимся возможно меньшей защитой от нападений турецких армий и флота. Впечатление в обществе очень велико.

 

Пятница, 30 октября 1914 года

Русскому послу в Константинополе Михаилу Гирсу повелено требовать паспорта.

По просьбе Сазонова три союзных правительства пытаются тем не менее вернуть Турцию к нейтралитету, настаивая на немедленном удалении всех германских офицеров, состоящих на службе в оттоманских армии и флоте.

Попытка, впрочем, не имеет никаких шансов на успех, так как турецкие крейсера бомбардировали только что Новороссийск и Феодосию. Эти нападения без объявления войны, без предупреждения, этот ряд вызовов и оскорблений возбуждают до высочайшей степени гнев всего русского народа.

 

Воскресенье, 1 ноября 1914 года

Поскольку Турция не пожелала разорвать связи с Германией, послы России, Франции и Англии покинули Константинополь.

К западу от Вислы русские войска продолжают победоносно наступать по всему фронту.

 

Понедельник, 2 ноября 1914 года

Император Николай обратился с манифестом к своему народу:

«Предводимый германцами турецкий флот осмелился вероломно напасть на наше Черноморское побережье. Вместе со всем народом русским мы непреклонно верим, что нынешнее безрассудное вмешательство Турции в военные действия только ускорит роковой для нее ход событий и откроет России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Черного моря».

Я спрашиваю Сазонова, что значит эта последняя фраза, как будто извлеченная из сивиллиных книг.

— Мы будем принуждены, — отвечает он, — заставить Турцию дорого заплатить за ее теперешнее затмение... Нам нужно получить прочные гарантии по отношению к Босфору. Что касается Константинополя, то я лично не желал бы изгнания из него турок. Я бы ограничился тем, что оставил им старый византийский город с большим огородом вокруг. Но не более.

 

Вторник, 3 ноября 1914 года

Два дня тому назад графиня прислала мне следующее письмо: «Дорогой друг! Не подумайте, что я собираюсь молоть вздор. Но одно странное и мистическое существо попросило меня перевести его раздумья о Франции на французский язык и направить эту записку вам. Предупреждаю вас, что это просто набор бессвязных слов.

Я также направляю вам оригинал записки на русском языке, если только можно назвать «оригиналом» прилагаемые каракули. Может быть, вы найдете еще кого-нибудь другого, кто окажется более компетентным для того, чтобы уловить мистический и, возможно, пророческий смысл этой записки. Сама госпожа Вырубова направила мне эту записку с просьбой перевести ее для вас. Я предполагаю, что вся эта идея с запиской исходит с самого верха...

Ваш преданный друг O.Л.»

В это письмо был вложен листок бумаги, неистово исписанный крупным, неровным и безграмотным почерком. Записка представляла собой беспорядочную смесь слов, написанных вкривь и вкось резкими движениями и отдельными толчками пера. Написание букв было настолько грубым и настолько бесформенным, что их расшифровка требовала немалого труда. Но если рассматривать листок бумаги в целом, то он был столь же выразительным, как и гравюра, выполненная способом офорта; можно было представить себе, как тряслась рука, когда выводила каждое слово; перед глазами представал образ человека, одаренного богатым воображением и немалой дерзостью, человека, склонного к эмоциональным порывам и к сладострастию. Подпись под запиской была более или менее разборчивой: Распутин.

Перевод госпожи Л. русского текста записки был следующим:

«Бог дает согласие на то, чтобы вы могли жить подобно России, а не подобно критикам страны, например, подобно ничтожествам*. С этого момента Бог дарует вам чудодейственную силу. Ваши армии узреют силу небес. Победа будет с вами и за вами! Распутин». (* К слову «ничтожествам» есть такое примечание графини Л.: «Госпожа Вырубова думает, что это означает, что Россию не следует порицать за ее монархический принцип».)

У листка бумаги, на котором была написана эта неразборчивая записка, был оторван верхний левый угол, т.е. угол с императорским гербом. Распутин, должно быть, написал эту записку прямо в царскосельском дворце.

После тяжких раздумий я продиктовал графине Л. довольно расплывчатый ответ, идея которого состояла в следующем: «Французский народ, который руководствуется сердцем, прекрасно понимает, что персона царя олицетворяет у русского народа любовь к родине...» Мое письмо заканчивается так: «Ваш пророк может быть спокойным! Франция и Россия находятся вместе на вершине своего общего идеала».

 

Среда, 4 ноября 1914 года

Численность русских войск, предназначенных для проведения боевых операций против турок в Азии, достигла 160 000 человек. План русского генерального штаба заключается в том, чтобы немедленно овладеть всеми стратегическими позициями, которые господствуют на подходах к Азербайджану, и затем занять стойкую оборону.

Графиня Л. пишет мне:

«Вы прекрасно ответили на мое письмо и ваш ответ попал в августейшие руки. Я убедилась в том, что у меня были все основания думать, что распоряжение о переводе записки поступило с самого верха.

С самыми лучшими пожеланиями. О. Л.»

 

Четверг, 5 ноября 1914 года

Англо-французская эскадра бомбардировала передовые форты Дарданелл.

В Армении русские приступом взяли крепость Баязид, которая господствует над дорогой в Ван. Точно так же они начинали свои кампании 1828 года и 1877 года.

Англия аннексирует остров Кипр, который она оккупировала с 1878 года в соответствии с условиями договора о союзе с Турцией.

В северной Франции и в Бельгии немцы истощают свои силы в неистовых и яростных попытках пробиться к Кале.

 

Пятница, 6 ноября 1914 года

В районе Варшавы немцы, столкнувшись с угрозой окружения их левого фланга, поспешно отступают в западном направлении.

В Галиции упорное сражение, продолжавшееся в течение трех недель в районе реки Сан, вчера завершилось всеобщим и поспешным отступлением австрийцев.

Великий князь Николай попросил меня направить генералу Жоффру следующую телеграмму:

«После наших успехов на Висле, наши войска только что добились полной победы. Австрийцы беспорядочно и стремительно отступают на протяжении всего галицийского фронта. Стратегический маневр, о котором я информировал вас, когда он только начинался, таким образом счастливо завершился, увенчавшись наиболее значительным успехом, достигнутым нами со времени начала войны».

 

Суббота, 7 ноября 1914 года

Я провел беседу с начальником Генерального штаба. Я спросил его, каким образом может повлиять разгром австрийцев на предстоящий дальнейший ход военных операций.

Привожу краткое изложение того, что мне продиктовал генерал Беляев:

1) На австрийском театре военных действий. Можно считать, что австрийская армия разгромлена. Ее остатки безжалостно преследуются в теснинах Карпат. Великий князь намерен направить двенадцать кавалерийских дивизий, поддерживаемых пехотными частями, в верхнюю долину реки Тиса с целью создания угрозы Будапешту; но вместе с тем эти войска не продвинутся вперед более чем на сто километров. Эти двенадцать дивизий насчитывают 48 000 человек, из которых 30 000 казаков. Последние включают в себя специальную «дикую дивизию», поскольку она набрана из числа представителей наиболее жестоких и воинственных племен Кавказа. Великий князь ожидает, что эта масса кавалерии наведет панику в Венгрии.

2) На немецком театре военных действий. Немецкие армии отступают по всему фронту, но дело обстоит так, что они, по-видимому, остановятся на линии Торн-Позен-Бреслау-Нейсе, вдоль которой в спешном порядке воздвигаются фортификационные укрепления. Немецкие вооруженные силы состоят из семи корпусов, к которым, возможно, будут добавлены еще пять корпусов, действующих в Восточной Пруссии. Русские вооруженные силы насчитывают тридцать семь корпусов (без учета пяти корпусов в Восточной Пруссии). Великий князь Николай намерен наступать на Берлин по фронту приблизительно в 250 километров с левым флангом, примыкающим к Карпатам.

 

Воскресенье, 8 ноября 1914 года.

Вчера японцы овладели Циндао и взяли в плен 2300 человек.

В Польше русская кавалерийская дивизия продвинулась на 250 километров к западу от Варшавы и проникла на территорию Германии до Плешена, который находится в 30 километрах к северо-западу от Калиша.

 

Вторник, 9 ноября 1914 года

Нападение турок нашло отклик в самых глубинах русского сознания.

Естественно, что взрыв изумления и негодования нигде не был сильнее, чем в Москве, священной метрополии православного национализма. В опьяняющей атмосфере Кремля вдруг пробудились вновь все романтические утопии славянофильства. Как во времена Аксаковых, Киреевского, Каткова, идея провиденциальной мировой миссии России возбуждает в эти дни умы москвичей.

Это вдохновило меня на то, чтобы я перечитал творения Тютчева, поэта славянофильства, и, особенно, его произведение под заглавием «Русская география», которое в былые времена имело такой большой успех:

«Москва, город Петра и город Константина, вот три священных столицы русской империи. Но где ее границы на севере и на востоке, на юге и на западе? Судьба покажет нам их в будущем. Семь внутренних морей и семь великих рек; от Нила до Невы, от Эльбы до Китая, от Волги до Евфрата, от Ганга до Дуная, вот она — русская империя, и она сохранится на века! Святой дух предсказал это, а праведный судья напророчил».

Тот же Тютчев написал следующее знаменитое пророческое предсказание:

«Скоро свершатся времена и час пробьет! И в возрожденной Византии древние своды Святой Софии вновь дадут приют алтарю Христову. Преклони перед этим алтарем свои колени, царь России, и встань, царь всех славян!»

 

Вторник, 10 ноября 1914 года

Граф Витте, со свойственными ему невозмутимостью и высокомерием, не перестает агитировать в пользу заключения мира. Он повсюду повторяет:

«Торопитесь покончить с этой абсурдной авантюрой! У России никогда вновь не появится столь благоприятной возможности для заключения мира. Мы только что разбили австрийцев и отбросили назад немцев. Это самое большее, на что мы способны. Начиная с этого времени наша военная мощь может только убывать. Нам потребуются месяцы и месяцы для того, чтобы докомплектовать личный состав войск, привести в порядок артиллерию, наладить снабжение войск. Но еще раньше, уже через три недели, немцы, используя сеть своих железных дорог, перейдут в наступление против нас, послав в бой обновленные армии, превосходящие нас в численности и снабженные в избытке боеприпасами. И на этот раз они нас прикончат! Именно это император и его министры должны понять — если они вообще способны что-либо понимать!»

Эта лицемерная речь, произнесенная неторопливо, взвешенно и высокомерно, производит сильное впечатление. Я пожаловался Сазонову:

— Что особенно делает интриги графа Витте несвоевременными и нечестными, так это тот факт, что во Франции и в Англии политики всех партий добровольно подчинились строгой дисциплине в интересах национальной солидарности. Посмотрите на наших социалистов. Они — безукоризненны. Единственная фальшивая нота слышна здесь. И тот, кто произносит ее, более того, выкрикивает ее на всех перекрестках, не частное лицо, но бывший председатель Совета министров, по-прежнему один из статс-секретарей его величества, член Государственного совета и председатель Высшего комитета по финансам!»

— К сожалению, вынужден сказать, что вы совершенно правы! Интриги графа Витте не просто нечестны, они преступны. Уже несколько раз я осуждал их в беседах с императором, и его величество был очень возмущен.

— Но почему император не накажет его? Почему он не лишит его звания статс-секретаря, не исключит его из состава Государственного совета и, во всяком случае, не сместить его с поста председателя Высшего комитета по финансам?

— Потому... Потому... — его слова окончились вздохом, полным отчаяния.

— Но вы должны принять меры против этой пацифистской пропаганды; она легко может стать весьма опасной, — продолжал я.

— В течение ближайших дней я увижусь с императором и предложу ему встретиться с вами, чтобы вы сами могли сказать ему, что болтовня графа Витте не имеет под собой никаких веских оснований.

 

Среда, 11 ноября 1914 года

В течение десяти месяцев моего знакомства с русским обществом одно из явлений, более всего поразившее меня, заключалось в той свободе, скорее даже в излишней вольности, с которой обсуждались император, императрица и императорская семья. В этой стране, где так сильны традиции самодержавия, где полиция, жандармы, «Охранка», Петропавловская крепость и Сибирь — постоянно существующие грозные реалии, такое преступление как «оскорбление его величества» является привычным проступком в светских беседах. С очередным доказательством этого я столкнулся сегодня, когда пил чай у госпожи Б.

Она рассказала мне о нескольких новых моментах в кампании Витте, направленной на достижение мира, и затем, вспылив, с гневом обрушилась на императора, который терпит скандальное поведение Витте:

— Он смертельно боится Витте; он никогда не наберется смелости поставить его на место... С самого начала своего царствования он всегда оставался тем же самым; у него нет ни смелости, ни воли.

— Разве справедливо говорить, что у него нет воли? Мне показалось, что он, напротив, во многих случаях проявлял решительность.

Но госпожа Б. не сдавалась. Нахмурив брови и устремив на меня раздраженный взгляд своих умных глаз, она продолжала обвинительную речь:

— Нет, у него нет ни капли воли. Да и как бы он мог ее иметь, раз у него абсолютно отсутствует индивидуальность? Он — упрямый человек, но это совершенно другое дело. Когда ему подсказывают ту или иную идею — собственных идей у него никогда нет — он принимает ее, но он цепляется за нее лишь потому, что у него нет силы разума, чтоб захотеть ознакомиться с другой идеей... Но что более всего меня возмущает в нем, так это то, что у него полностью отсутствует мужество. Он всегда действует неискренне. Он никогда не вступит в честную и открытую полемику по проблеме, которая ему небезразлична. Чтобы не столкнуться с противоположной точкой зрения, он неизменно соглашается со всем, что говорится ему, и никогда не отказывает в просьбах. Но стоит ему повернуться спиной, как он дает совершенно противоположные указания... Вы только посмотрите, как он увольняет министров! Именно тогда, когда он готов отделаться от них, он оказывает им самый дружеский прием и демонстрирует им свое особое доверие и доброту. В один прекрасный день они раскрывают газету и узнают из монаршего рескрипта, что для поправки их здоровья им требуется длительный отдых. Вы когда-либо слышали о более постыдном поступке, чем увольнение Коковцова в начале этого года? Я бы не выгнала ни одного своего слугу безо всякого объяснения и в такой оскорбительной манере!..

 

Четверг, 12 ноября 1914 года

Сегодня в клубе я беседовал со старым князем Т. и с Б., обер-егермейстером императорского двора, которые были личными друзьями Александра III. Они, прибегая к намекам, доверительно поведали мне о том, насколько прискорбным представляется им то позорное положение, в котором оказалась императорская семья, и как опасны для России и для династии те интриги, которые плетутся вокруг императрицы. Я не стал скрывать от них, что я также весьма озабочен этими интригами:

— Как император может терпеть настоящий рассадник измены в стенах собственного дворца? Как он может допускать, чтобы с таким пренебрежением относились к его авторитету? Почему он не принимает решительных мер? Он мог бы поставить все на свои места одним словом, одним росчерком пера... В конце концов, ведь он же хозяин! Конечно, я знаю, что Россия более не находится в феодальной эпохе, что времена Ивана Грозного и Петра Великого прошли. Но царь остается по-прежнему царем, самодержцем, и его власть огромна...

В разговор вмешался князь Т.:

— Его власть намного меньше, чем вы думаете. С практической точки зрения он зависим от своих официальных лиц, представляющих ему информацию и дающих ему советы для принятий им решений. И, поскольку он достаточно безвольный человек и ему не свойственно появление инициативы, да к тому же он в душе фаталист, то он пускает все дела на самотек. Империей на самом деле правит бюрократия.

Слово вновь взял Б.:

— С самыми небольшими исключениями история всегда повторялась. Цари всегда более или менее были в зависимости от чиновников. Вы же помните замечание госпожи Свечиной: «Удивительно то, что те, кто может сделать многое, не могут это сделать!» И она говорила не о ком ином, а о самом Николае II

 

Суббота, 14 ноября 1914 года

Сегодня утром Бьюкенен в моем присутствии заявил Сазонову, что британские министры посвятили немалое время обсуждению новых проблем, возникших на востоке из-за поступков и проступков турецкого правительства; он добавил, что сэр Эдвард Грей не упустил случая информировать их о точке зрения русского правительства и о чаяниях русского народа. В конце заявления Бьюкенен торжественным тоном произнес:

— Правительство его британского величества таким образом пришло к признанию того, что вопрос проливов и Константинополя должен быть решен в соответствии с пожеланием России. Я счастлив заявить вам об этом.

После минутного удивления лицо Сазонова приняло радостное выражение, но тут же преодолев свои эмоции, он с достоинством и спокойно ответил:

— Господин посол, я принимаю вашу информацию с величайшей благодарностью. Россия никогда не забудет доказательства дружбы, которое сегодня продемонстрировала Англия. Никогда!

Затем они пожали руки, тепло поздравив друг друга.

 

Воскресенье, 15 ноября 1914 года

В Польше военные операции русской армии успешно развиваются 1) между Вислой и рекой Варта, а также в районе Лесицы; 2) в юго-западной Польше между Ченстоховом и Краковом.

В Галиции русские продолжают продвигаться через Карпаты.

В Восточной Пруссии они приближаются к фронту Гумбиннен — Англебург, где немцы сильно укрепились.

 

Понедельник, 16 ноября 1914 года

Генерал де Лагиш, который только что совершил поездку по фронтам русской армии в Польше, рассказывал мне о тех громадных трудностях, с которыми пришлось столкнуться русским в районах, откуда недавно отступил враг. Все дороги и железнодорожные пути систематически разрушались немцами. Не уцелела ни одна станция, ни один мост. Часто дороги оказывались перерытыми траншеями на протяжении нескольких километров. Русские войска проявляют поразительную энергию, восстанавливая дороги — так велико их нетерпение продвигаться вперед... Солдаты выглядят прекрасно. Больных очень мало; но тысячи лошадей необходимо заменить. Наиболее пострадали те подразделения, которые участвовали в военных операциях в Галиции, их необходимо было передислоцировать на север. Пять армейских корпусов, образовав единую колонну, потратили четыре дня для прохода через леса, настолько заболоченные, что приходилось рубить деревья по обе стороны единственной дороги, чтобы поделать сносный проход в лесу.

Дав описание отступления немцев в западном направлении, генерал Лагиш, со свойственной ему мудростью, сделал следующие выводы:

«Свое отступление враг осуществляет по собственной инициативе, не позволяя, чтобы его удерживали и чтобы он понес жизненно важные потери. Поэтому враг может возникнуть вновь. Какой мотив скрывается за этим отступлением? Этот вопрос мы должны задавать самим себе, если хотим быть готовыми к любому сюрпризу и не растеряться при выполнении наших собственных планов. Мы являемся свидетелями успехов, достаточных, чтобы принести нам всяческое удовлетворение; но задача, стоящая перед нами, остается нерешенной, ибо мы не можем праздновать победу до тех пор, пока не перестанут существовать вражеские армии».

 

Среда, 18 ноября 1914 года

Сегодня утром Бьюкенен заявил Сазонову, что британское правительство считает себя обязанным аннексировать Египет; оно надеется, что русское правительство в связи с этим не будет иметь возражений.

Сазонов поспешил выразить свое согласие. Четыре дня тому назад Англия уступила России Константинополь. Сегодня Россия уступила Англии Египет. Таким образом, через шестьдесят один год выполнена программа, которую царь Николай I представил Сэру Гамильтону Сеймуру, британскому послу, в январе 1853 года — программа, ставшая причиной Крымской войны.

 

Четверг, 19 ноября 1914 года

Между Вислой и рекой Варта — примерно в ста километрах от Варшавы — немцы предприняли мощное наступление, чтобы сдержать продвижение русских в Силезию. Около Кутно русские, судя по всему, потерпели поражение, которое, как говорят, стоило им 30 000 жизней.

Вот-вот начнется большое сражение далее к югу, в районе Лодзи.

Глава протокольного отдела императорского двора сообщил мне, что император выразил желание видеть меня и что он готов принять меня послезавтра, в субботу, в Царском Селе.

 

Пятница, 20 ноября 1914 года

Сегодня днем новый болгарский посланник, Мадьяров, представил его величеству свои верительные грамоты.

Выразив дружеские чувства к болгарскому народу, император затем суровым тоном заявил посланнику:

«Я не должен скрывать от вас, что отношение вашего правительства к Сербии вызывает у меня тягостное чувство и что весь мой народ разделяет эти чувства... Если ваше правительство воспользуется сложившейся ситуацией, чтобы напасть на Сербию, то я, монарх самого большого славянского государства, торжественно провозглашаю, что Болгария исключается из славянской семьи!»

 

Суббота, 21 ноября 1914 года

Сегодня утром Сазонов сказал мне: «Государь примет вас в четыре часа. Официально он ничего не имеет вам заявить, «но желает побеседовать с полною свободой и откровенностью. Предупреждаю вас, что аудиенция будет долгая».

В 3 часа 10 минут я отправляюсь экстренным поездом в Царское Село. Снег падает крупными хлопьями. Под бледным светом, ниспадающим с неба, расстилается широкая равнина, окружающая Петроград, белесоватая, туманная и печальная. Сердце сжимается при мысли о том, что на равнинах Польши в эти самые минуты тысячи людей погибают, тысячи раненых медленно умирают.

Аудиенция носит совершенно частный характер, но тем не менее я должен быть в полной парадной форме, как это подобает, когда являешься к царю, самодержцу всея России. Меня сопровождает церемониймейстер Евреинов, также весь расшитый золотом.

Расстояние от станции до Александровского дворца в Царском Селе невелико — меньше версты. На пустой площади перед парком маленькая церковь в древнерусском стиле вздымает над снегом свои прелестные купола; это одна из любимых молелен императрицы.

Александровский дворец предстает предо мной в самом будничном виде: церемониал сведен к минимуму. Мою свиту составляют только Евреинов, камер-фурьер в обыкновенной форме и скороход в живописном костюме времен императрицы Елизаветы, в шапочке, украшенной красными, черными и желтыми перьями. Меня ведут через парадные гостиные, через личную гостиную императрицы, дальше — по длинному коридору, на который выходят личные покои государей; в нем я встречаюсь с лакеем в очень простой ливрее, несущим чайный поднос. Далее открывается маленькая внутренняя лестница, ведущая в комнаты августейших детей; по ней убегает в верхний этаж камеристка. В конце коридора находится последняя гостиная, комната дежурного флигель-адъютанта князя П.Мещерского. Я ожидаю здесь около минуты. Арап в пестрой одежде, несущий дежурство у дверей кабинета его величества, почти тотчас открывает дверь.

Император встречает меня со свойственной ему приветливостью, радушно и немного застенчиво.

Комната, где происходит прием, очень небольших размеров, в одно окно. Меблировка спокойная и скромная: кресла темной кожи, диван, покрытый персидским ковром, письменный стол с ровно задвинутыми ящиками, другой стол, заваленный картами, книжный шкаф, на котором портреты, бюсты, семейные сувениры.

Император, по своему обыкновению, запинается на первых фразах — при словах вежливости и личного внимания, но скоро он говорит уже тверже:

— Прежде всего сядемте и устроимся поудобнее, потому что я вас задержу надолго. Возьмите это кресло, пожалуйста. У этого столика нам будет еще лучше. Вот папиросы — они турецкие; я бы не должен их курить, тем более, что они мне подарены моим новым врагом — султаном, но они превосходны, да у меня и нет других... Позвольте мне еще взять карту... И теперь поговорим.

Он зажег папиросу и, предложив мне огня, сразу приступил к делу:

— За эти три месяца, что я вас не видал, совершились великие события. Чудесные французские войска и моя дорогая армия дали такие доказательства своей доблести, что победа уже не может от нас ускользнуть. Конечно, я не строю никаких иллюзий относительно тех испытаний и жертв, которых еще потребует от нас война. Но уже сейчас мы имеем право, мы даже обязаны посоветоваться друг с другом о том, что бы мы стали делать, если бы Австрия и Германия запросили у нас мира. Заметьте, что, действительно, для Германии было бы очень выгодно вступить в переговоры, пока военная сила еще грозна. Что же касается Австрии, то разве она уже не истощена вконец? Итак, что же мы стали бы делать, если б Германия и Австрия запросили у нас мира?

— Вопрос первостепенной важности, — сказал я, — знать, сможем ли мы договариваться о мире или придется диктовать его нашим врагам. Какова бы ни была наша умеренность, мы, очевидно, должны будем потребовать у этих империй таких гарантий и таких возмещений, на которые они никогда не согласятся, если только не будут принуждены просить пощады.

— Это и мое убеждение. Мы должны будем диктовать мир, и я решил продолжать войну, пока германские державы не будут раздавлены. Но я решительно настаиваю, чтобы условия этого мира были выработаны нами тремя — Францией, Англией и Россией, только нами одними. Следовательно, не нужно конгрессов, не нужно посредничеств. Позже, когда настанет час, мы продиктуем Германии и Австрии нашу волю.

— Как, ваше величество, представляете вы себе общие основания мира?

После минутного раздумья император отвечает:

— Самое главное, что мы должны установить, — это уничтожение германского милитаризма, конец того кошмара, в котором Германия нас держит вот уже больше сорока лет. Нужно отнять у германского народа всякую возможность реванша. Если мы дадим себя разжалобить, это будет новая война через немного времени. Что же касается до точных условий мира, то спешу вам сказать: что я одобряю заранее все, что Франция и Англия сочтут нужным потребовать в их собственных интересах.

— Я благодарен вашему величеству за это заявление и уверен, со своей стороны, что мое правительство встретит самым со-чувственным образом желания императорского правительства.

— Это меня побуждает сообщить вам мою мысль целиком. Но я буду говорить только лично за себя, потому что не хочу решать таких вопросов, не выслушав совета моих министров и генералов.

Он придвигает кресло ближе к моему, раскладывает карту Европы на столике между нами, зажигает новую папироску и продолжает еще более интимным и свободным тоном:

— Вот как, приблизительно, я представляю себе результаты, которых Россия вправе ожидать от войны и без которых мой народ не понял бы тех трудов, которые я заставил его понести. Германия должна будет согласиться на исправление границ в Восточной Пруссии. Мой Генеральный штаб хотел бы, чтобы это исправление достигло берегов Вислы; это кажется мне чрезмерным; я посмотрю. Познань и, быть может, часть Силезии будут необходимы для воссоздания Польши. Галиция и северная часть Буковины позволят России достигнуть своих естественных пределов — Карпат... В Малой Азии я должен буду, естественно, заняться армянами; нельзя, конечно, оставить их под турецким игом. Должен ли я буду присоединить Армению? Я присоединю ее только по особой просьбе армян. Если нет — я устрою для них самостоятельное правительство. Наконец, я должен буду обеспечить своей империи свободный выход через проливы.

Так как он приостанавливается на этих словах, я прошу его объясниться. Он продолжает:

— Мысли мои еще далеко не установились. Ведь вопрос так важен... Существуют все же два вывода, к которым я всегда возвращаюсь. Первый, что турки должны быть изгнаны из Европы; второй, что Константинополь должен отныне стать нейтральным городом под международным управлением. Само собою разумеется, что магометане получили бы полную гарантию уважения к их святыням и могилам. Северная Фракия, до линии Энос—Мидия, была бы присоединена к Болгарии. Остальное, от этой линии до берега моря, исключая окрестности Константинополя, было бы отдано России.

— Итак, если я правильно понимаю вашу мысль, турки были бы заперты в Малой Азии, как во времена первых османидов, со столицей в Ангоре или в Конии. Босфор, Мраморное море и Дарданеллы составили бы западную границу Турции.

— Именно так.

— Ваше величество не обидится, если я еще прерву его, чтобы напомнить, что Франция обладает в Сирии и в Палестине дра-гоценным наследием исторических воспоминаний, духовных и материальных интересов. Полагаю, что ваше величество согласится на мероприятия, которые правительство Республики сочло бы необходимыми для сохранения этого наследия.

— Да, конечно.

Затем, развернув карту Балканского полуострова, он в общих чертах излагает мне, каких территориальных изменений мы, по его соображениям, должны желать на Балканах:

— Сербия присоединила бы Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную часть Албании. Греция получила бы южную Албанию, кроме Валоны, которая была бы предоставлена Италии. Болгария, если она будет разумно себя вести, получит от Сербии компенсацию в Македонии.

Он тщательно складывает карту Балканского полуострова и кладет ее аккуратно как раз на то же место на письменном столе, где она лежала раньше. Затем, скрестив руки и даже откинувшись в своем кресле и подняв глаза в потолок, он спрашивает меня мечтательным голосом:

— А Австро-Венгрия? Что будет с нею?

— Если победы ваших войск разовьются по ту сторону Карпат, если Италия и Румыния вступят в войну, то Австро-Венгрия едва ли не пойдет на территориальные жертвы, с которыми вынужден будет примириться Франц-Иосиф. Когда австро-венгерское партнерство окажется под угрозой банкротства, то, как я себе представляю, народы, входящие в состав австро-венгерской империи, не захотят существовать и трудиться вместе, во всяком случае, на тех же условиях.

— Я тоже так считаю... когда Венфия потеряет Трансильванию, у нее возникнут трудности в попытках удержать хорватов в подчинении. Богемия потребует по крайней мере автономии, и таким образом Австрия будет ограничена рамками своих старинных наследственных земель, включающих немецкий Тироль и округ Зальцбурга.

После этих слов он на минуту погрузился в молчание, нахмурив брови и полузакрыв глаза, словно стал повторять про себя все то, что собирался сказать мне. Затем он бросил взгляд на портрет своего отца, висевший позади него, и вновь стал высказывать свои мысли:

— Но именно в Германии в основном произойдут большие изменения. Как я уже говорил, Россия аннексирует бывшие польские территории и часть Восточной Пруссии. Франция, вне всяких сомнений, возвратит Эльзас-Лотарингию и, возможно, также получит рейнские провинции. Бельгия должна получить значительное прибавление территории в районе Эла-Шапель; она вполне заслуживает это! Что же касается немецких колоний, то Франция и Англия разделят их между собой так, как посчитают нужным. Далее, я хотел бы, чтобы Шлезвиг, включая Кильский канал, был возвращен Дании... И Ганновер? Не будет ли разумным восстановить Ганновер? Учредив небольшое независимое государство между Пруссией и Голландией, мы бы в немалой степени способствовали созданию будущего мира на прочной основе. В конце концов, именно этим мы должны руководствоваться в наших раздумьях о будущем и в наших действиях. Наша работа не может быть оправдана перед Богом и перед историей, если она не будет вдохновляться великой духовной идеей и желанием сохранить мир во всем мире на долгие времена.

Сказав эту последнюю фразу, он выпрямился в кресле; его голос немного дрожал под влиянием нахлынувших на него торжественных религиозных чувств. Его глаза странно блестели. Его совесть и его вера явно выдавали себя. Но ничто в его поведении и в выражении лица не предполагало наличия позы: в них ничего не было, кроме абсолютной простоты.

— Означает ли это конец германской империи? — спросил я.

Он ответил твердым тоном:

— Германия может принять любую организационную структуру, но нельзя разрешить, чтобы императорский статус сохранялся в доме Гогенцоллернов. Пруссия должна вернуться к статусу только простого королевства... Разве вы, господин посол, не придерживаетесь такого же мнения?

— Немецкая империя — в том виде, как она была задумана, основана и управлялась Гогенцоллернами, — настолько оче-видно направлена против французской нации, что я, конечно, не стану пытаться ее защищать. Франция будет чувствовать себя в гораздо большей безопасности, если все силы немецкого мира будут сосредоточены всего лишь в руках Пруссии...

Наша беседа продолжалась уже более часа. После некоторых минут раздумий император заметил, словно он неожиданно что-то вспомнил:

— Мы не должны думать только о непосредственных результатах войны: мы обязаны также заниматься и отдаленным будущим... Я придаю самое большое значение укреплению нашего альянса. Работа, которую нам предстоит осуществить и которая уже стоила нам таких усилий и жертв, будет постоянной только в том случае, если мы будем оставаться вместе. И поскольку мы сознаем необходимость работать ради мира во всем мире, то нужно, чтобы наша работа не прекращалась.

Пока он формулировал это очевидное и необходимое завершение нашей долгой беседы, я мог видеть в его глазах тот же странный, мистический свет, который я заметил в его взгляде несколько минут назад. Его предок, Александр I, должно быть, обладал этим же выразительным взглядом, полным огня, когда он убеждал Метгерниха и Гаренберга в необходимости создания Священного союза. Однако в друге госпожи фон Крюденер чувствовалась определенная театральная аффектация, что-то вроде романтической восторженности. Что же касается Николая II, то он был сама искренность: он скорее старался сдерживать чувства, чем давать им волю, скрывать эмоции, чем проявлять их.

Император поднялся с кресла, вновь предложил мне закурить и непринужденно, самым дружеским тоном заметил:

— Ах, мой дорогой посол, какие чудесные воспоминания мы храним с вами! Вы помните?..

И он напомнил мне о днях, непосредственно предшествовавших началу войны, о той мучительной неделе с 28 июля по 2 августа; он воскресил в памяти даже самые незначительные подробности; особое внимание он уделил обмену личными телеграммами между ним и императором Вильгельмом:

— Он никогда не был искренен, ни на минуту! Он кончил тем, что безнадежно запутался в сети собственных измышлений и вероломства... Вы когда-нибудь смогли бы объяснить смысл телеграммы, которую он прислал мне через шесть часов после того, как мне была вручена его декларация об объявлении войны? Абсолютно невозможно объяснить то, что произошло. Я не помню, говорил ли я вам об этом случае. Это случилось в половине второго ночи 2-го августа. Я только что закончил встречу с вашим английским коллегой, который вручил мне телеграмму от короля Георга с просьбой сделать все возможное, чтобы спасти мир; я составил, с сэром Джорджем Бьюкененом, известный вам ответ, заканчивавшийся призывом к вооруженной помощи Англии — поскольку война была уже навязана нам Германией. По отъезде Бьюкенена я отправился в комнату императрицы, уже бывшей в постели, чтобы показать ей телеграмму короля Георга и выпить чашку чая перед тем, как ложиться самому. Я оставался около нее до двух часов ночи. Затем, чувствуя себя очень усталым, я захотел принять ванну. Только что я собрался войти в воду, как мой камердинер стучит в дверь, говоря, что должен передать мне телеграмму: «Очень спешная телеграмма, очень спешная... Телеграмма от его величества императора Вильгельма». Я читаю и перечитываю телеграмму, я повторяю ее себе вслух — и ничего не могу в ней понять. Как? — Вильгельм думает, что от меня еще зависит избежать войны?.. Он заклинает меня не позволять моим войскам переходить границу... Уж не сошел ли я с ума? Разве министр двора, мой старый Фредерике, не принес мне меньше шести часов тому назад объявление войны, которое германский посол только что передал Сазонову?

Я вернулся в комнату императрицы и прочел ей телеграмму Вильгельма. Она захотела сама ее прочесть, чтобы удостовериться. И сказала мне: «Ты, конечно, не будешь на нее отвечать?» — «Конечно, нет...» Эта невероятная, безумная телеграмма имела целью, конечно, меня поколебать, сбить с толку, увлечь на какой-нибудь смешной и бесчестный шаг. Случилось как раз наоборот. Выходя из комнаты императрицы, я почувствовал, что между мною и Вильгельмом все кончено раз и навсегда. Я крепко спал... Когда проснулся в обычное время, я почувствовал огромное облегчение. Ответственность моя перед Богом и перед народом была по-прежнему велика. Но я знал, что мне нужно делать.

— Я, ваше величество, объясняю себе несколько иначе телеграмму императора Вильгельма.

— А, посмотрим ваше объяснение.

— Император Вильгельм не очень храбр?

— О, нет!

— Это комедиант и хвастун. Он никогда не смеет довести до конца свои выходки. Он часто напоминает мне актера из мелодрамы, который, играя роль убийцы, вдруг видит, что его оружие заряжено и что он на самом деле сейчас убьет свою жертву. Сколько раз мы видели, как он сам пугался своей пантомимы. Рискнув на свою знаменитую манифестацию в Танжере в 1905 году, он вдруг остановился на середине разыгрываемой сцены. Я поэтому предполагаю, что, как только он отправил объявление войны, его охватил страх. Он представил себе реально все ужасные последствия своего поступка и захотел сбросить на вас всю ответственность за него. Может быть даже, он уцепился за нелепую надежду, что его телеграмма вызовет какое-то событие — неожиданное, непонятное, чудесное, — которое вновь позволит ему избежать последствий своего преступления.

— Да, такое объяснение довольно хорошо согласуется с характером Вильгельма.

В эту минуту часы бьют шесть.

— О, как поздно, — замечает император. — Боюсь, я вас утомил. Но я был счастлив иметь возможность свободно высказаться перед вами.

Пока он провожает меня до дверей, я спрашиваю его о боях в Польше.

— Это большое сражение, — говорит он, — и крайне ожесто-ченное. Германцы делают бешеные усилия, чтобы прорваться через наш фронт. Это им не удастся. Они не смогут долго удержаться на своих позициях. Таким образом, я надеюсь, что в скором времени мы вновь перейдем в наступление.

— Генерал де Лагиш мне писал недавно, что великий князь Николай Николаевич по-прежнему ставит себе единственной задачей поход на Берлин.

— Да, я еще не знаю, где мы сможем пробить себе дорогу. Будет ли это между Карпатами и Одером, или между Вроцлавом и Познанью, или на север от Познани? Это будет весьма зависеть от боев, завязавшихся теперь вокруг Лодзи и в районе Кракова. Но Берлин, конечно, наша единственная цель... И с вашей стороны борьба имеет не менее ожесточенный характер. Яростная битва на Изере склоняется в вашу пользу. Ваши моряки покрыли себя славой. Это большая неудача для немцев, почти столь же важная, как поражение на Марне... Ну прощайте, мой дорогой посол! Повторяю, я был счастлив так откровенно поговорить с вами...

 

Вторник, 24 ноября 1914 года

В ожесточенном сражении, проходящем к западу от Варшавы и особенно между Лодзью и Ловичем, русские берут верх; но исход сражения пока еще не ясен.

Великая княгиня Мария Павловна пригласила меня на обед в этот вечер. Помимо нее на обеде присутствовали только фрейлины и некоторые ее близкие друзья. Ей не терпелось узнать, что именно сказал мне император во время последней аудиенции. Я рассказал ей только то, что ей следовало знать... и передавать дальше. Например, я сообщил ей, что император самым решительным образом подтвердил свое намерение продолжать войну до тех пор, пока немецкая держава не будет полностью разгромлена:

— Он также дал мне понять, что не может позволить, чтобы в доме Гогенцоллернов оставались императоры.

— О! Замечательно! Замечательно! — в ней заговорила мекленбургская кровь, и я вновь мог оценить всю стойкую и ревностную враждебность маленьких немецких княжеств по отношению к высокомерной Пруссии. Со сверкающими от гнева глазами, великая княгиня продолжала:

— Сколько можно терпеть этих Гогенцоллернов! Хватит! Они были бедствием Германии! Мюнхен, Штуттгарт, Дрезден, Дармштадт, Шверин, Веймар, Мейнинген, Кобург, — никто более не хочет их... Пожалуй, только в Бадене к ним чувствуется некоторая привязанность, поскольку, в сущности, и те и другие представляют одну семью. Вдовствующая великая герцогиня Луиза Баденская, мать великого герцога, является дочерью императора Вильгельма I.

Мы завели разговор об императрице Александре Федоровне.

— Я обратил внимание, — сказал я, — что во время нашей беседы император несколько раз упомянул ее имя.

— Это меня не удивляет. Он рассказывает ей все, спрашивает ее мнение буквально обо всем. Можете быть уверены, что, как только вы вышли из его кабинета, он тут же отправился к ней и рассказал ей о вашей беседе.

— И какие чувства она испытывает сейчас по отношению к Германии?

— Возможно, я удивлю вас. Она страстная противница Германии. Она отказывает немцам в чести, совести и человечности. Буквально на днях она сказал мне: «Они утратили способность давать правильную моральную оценку событиям и лишились всех христианских чувств!

 

Среда, 25 ноября 1914 года

Петроград ликует. Объявлено со всеми подробностями, что немцы полностью разбиты в районе межу Лодьзью и Ловием; их войска прилагают колоссальные усилия, чтобы не оказаться окруженными.

Генерал Беляев начальник Генерального штаба, сообщил Сазонову, что два или три немецких корпуса уже окружены.

 

Четверг, 26 ноября 1914 года

Находящийся в безумо-радостном состоянии Сазонов заявил мне:

— Наша победа при Лодзи великолепна, абсолютна и имеет гораздо большее значение, чем все наши успехи в Галиции. Мы ждем уточнения результатов победы, чтобы затем обнародовать их.

Из Министерства иностранных дел я отправился в здание Генерального штаба, которое находится на другой стороне Дворцовой площади. Генерал Беляев подтвердил мне все то, что сказал Сазонов:

— Мы добились победы, великой победы; но между Бржезиной и Стрыковым немцы все еще прилагают отчаянные попытки пробиться в северном направлении. Именно поэтому в нашем коммюнике мы ограничились заявлением, что преимущество находится на стороне наших войск и что немцы столкнулись с большими трудностями при организации планомерного отступления. Теперь их потери огромны, и три корпуса почти полностью окружены. Я работал всю ночь напролет, чтобы обеспечить транспортировку 150 000 пленных. Лично я возлагаю большие надежды на результаты этой победы.

В городе радость сияла на всех лицах. Ради любопытства я остановил машину у фасада Казанского собора. Сегодня верующие стекались большим потоком к грандиозному национальному храму, сверкавшему золотом и драгоценными камнями. У входа в храм продавцы свечек еле успевали удовлетворять спрос на свой товар. Люди в нетерпении толпились, чтобы дождаться своей очереди поцеловать чудодейственную икону Девы Марии.

 

Пятница, 27 ноября 1914 года

В это утро лицо Сазонова не излучало столь большую радость, как вчера. Когда я спросил его о некоторых подробностях сражения при Лодзи, он хотел уклониться от ответа на мои вопросы.

— Мы одержали победу, — заявил он мне, — несомненную победу. Но пока еще не знаем ее точных результатов. Кроме того, сражение все еще продолжается.

— Как обстоят дела с тремя окруженными немецкими корпусами?

— Я ничего не знаю.

— Разве вы не могли позвонить по телефону генералу Беляеву?

— Я только что сделал это. Он также ничего не знает, за исключением того, что в южной Польше австрийская армия, защищавшая подступы к Кракову, вчера была отброшена.

 

Суббота, 28 ноября 1914 года

Немецким корпусам, полуокруженным около Лодзи, удалось ускользнуть за счет ужасающих потерь. В последнюю минуту план русских потерпел неудачу из-за ошибки генерала Ренненкампфа, у которого отсутствовали дар предвидения и решительность в действиях.

Генеральный штаб опубликовал коммюнике, выдержанное в следующих выражениях:

«Циркулирующие слухи в отношении значительности нашей победы между Вислой и рекой Варта проистекают из источников, относящихся к частной переписке, и поэтому их следует принимать с известными оговорками... Нет сомнений в том, что немецкий план окружения русской армии на левом берегу Вислы полностью провалился. Немцы были вынуждены отступить при самых неблагоприятных условиях и понесли громадные потери. Сражение развивается в нашу пользу, но враг продолжает упорно сопротивляться».

Общественность находится в состоянии ужасного разочарования.

 

Воскресенье, 29 ноября 1914 года

Бесспорно, общественное мнение в России слишком нервно, слишком наделено развитым воображением и слишком непрактично. Вполне естественно, что русская общественность должна быть разочарованной и даже раздраженной в связи с тем, что ее ввели в заблуждение относительно результатов сражения при Лодзи. Но в своем разочаровании она забывает, что если немцы и избежали полного разгрома, то тем не менее им нанесли тяжелое поражение. Повсюду я сталкивался только с пессимистическим настроением людей, говоривших об усталости от войны или о своем разочаровании. А какое бы у них было настроение, если б немцы одержали победу?

 

Понедельник, 30 ноября 1914 года

Отовсюду я получаю информацию о том, что граф Витте без устали ведет свою кампанию в пользу заключения мира.

Этим вечером я получил соответствующее подтверждение этому от графини К., с которой я обедал вместе с несколькими близкими друзьями. Она не разделяет точку зрения Витте, но часто имеет возможность видеться с ним, и она хорошо информирована о том, что происходит за кулисами императорского дворца:

— В настоящий момент влияние Витте очень велико, — сказала она мне. — Его разглагольствования производят сильное впечатление. Вчера у княгини П. он более часа доказывал, что мы обязаны немедленно заключить мир; в противном случае нас ожидает поражение в войне и последующая революция. Я никогда не видела его в таком пессимистичном настроении.

— Какую роль он отводит Франции и Англии в своих доказа-тельствах? В конце концов, это же ведь не Россия поспешила к ним на помощь, а именно они пришли на помощь России.

— Как раз такой ответ он и получил — что мы не имеем права покидать наших союзников. Его ответ был таков: «Как в наших интересах, так и в такой же степени в интересах Франции и Англии не упорствовать в продолжении этой глупой авантюры!»

Я выразил удивление по поводу того, что подобные вещи могут безнаказанно высказываться членом Государственного совета и одним из статс-секретарей его величества:

— Было бы так просто заставить его молчать!

— Они не смеют.

И она объяснила мне, что, хотя император и ненавидит Витте, но он очень боится его, боится его острого ума, его высокомерия, его ясных и едких формулировок, его эпиграмм и его интриг. Кроме того, в их отношениях есть немало таких тайн, раскрытие которых повлекло бы за собой большие неприятности для их величеств.

— Видите ли, — продолжала она, — когда Витте был председателем Совета министров и министром финансов, он принимал активное участие в решении проблем, связанных с небезызвестным Филиппом, предшественником Распутина. Вы, возможно, также помните, что император просил президента Лубе пожаловать чудотворцу степени доктора медицины и что господин Лубе, естественно, уклонился от удовлетворения этой абсурдной просьбы. Но Филипп страстно хотел стать доктором медицины и в связи с этим не давал покоя императору. Тогда Витте обратился к военному министру, генералу Куропаткину, с предложением, чтобы тот назначил Филиппа офицером медицинской службы в запасе. И Филиппу также было разрешено носить форму гражданского генерала!..

Поскольку имя Филиппа сегодня неожиданно возникло из-под моего пера, то приведу некоторые подробности его биографии, как я это делал ранее в отношении Распутина.

В феврале 1903 года глава русской полиции за границей Рачковский, чье содействие часто было полезным при решении второстепенных проблем союзников, попросил аудиенции у Делькассе и выразил желание получить конфиденциальную информацию о прошлом чудотворца Филиппа, уроженца Лиона, который уже более года играл достаточно нелепую роль в русском императорском дворе.

«Боюсь, — заявил Рачковский, — что эксцентричное поведение этого шарлатана завершится ужасным скандалом. Немецкая партия при дворе, несомненно, использовала бы его в качестве орудия против альянса».

Делькассе поручил мне выполнить просьбу Рачковского. Привожу краткое изложение информации, которую я незамедлительно получил от полиции.

Филипп Низье-Вашо родился 25 апреля 1849 года в Лyaзье в Савойе. Его родители были скромными фермерами. Когда ему исполнилось тринадцать лет, он отправился в Лион, где стал жить с одним из своих дядей, который определил его к себе на работу в мясную лавку на улице Круа-Русс. У мальчика сразу же проявились своеобразные наклонности, — пристрастие к уединению, тяга к загадочному, пылкая склонность к магии, привязанность к предсказателям будущего, к гипнотизерам и лунатикам. Вскоре он попробовал свои силы в области оккультной медицины и тут же в ней преуспел.

В 1872 году он покинул мясную лавку своего дяди и открыл собственный врачебный кабинет по адресу Северный бульвар, дом №4, где принимал больных, врачуя их с помощью психических флюидов и астральных сил. Среднего роста и крепкого телосложения, простой в обращении, со скромными манерами, мягким голосом и высоким лбом под густыми темными волосами, с ясным, обворожительным и пронизывающим взглядом, он обладал изумительным даром вызывать к себе симпатию и поразительным запасом магнетизма, которые, судя по всему, оказывали сильное воздействие на всех, с кем он вступал в контакт.

В сентябре 1877 года он женился на Жанне Ландар, одной из своих пациенток, которых он лечил. От нее у него вскоре родилась дочь.

В 1887 году доктора Лиона обвинили его в незаконной профессиональной деятельности, он был приговорен к выплате штрафа. Как бывает в подобных случаях, признание его виновным только повысило его репутацию. В 1890 и в 1892 годах он вновь предстал перед судом и оба раза был оштрафован. Но на каждом из этих судебных заседаний все свидетельские показания были в пользу обвиняемого. Все свидетели — включая и тех, кого чудотворец не смог вылечить, — дружно подчеркивали его доброту, его сострадание к ближнему, его бескорыстие, его утешительное воздействие и живительную силу, исходившие от него во время приема страждущих, и благотворное умиротворение, присущее даже его еле заметным жестам.

Для того, чтобы в будущем не ссориться с законом, Филипп нанял польского врача по имени Стейнцкий, у которого имелся подлинный медицинский диплом и который мог подписывать рецепты Филиппа. Через несколько лет он пригласил в качестве помощника молодого французского доктора Лаланда, ставшего вскоре его зятем.

С того времени его врачебный кабинет, переехавший в дом №35 на улице Тет-д'Ор, более никогда не пустовал. Ремесленники, лавочники, консьержи и повара всегда составляли основу его клиентуры; но после 1896 года к ним присоединились люди из общества, женщины в шикарных туалетах, судьи, актрисы, офицеры и священники. Женщина, державшая табачную лавку напротив дома Филиппа и бывшая полицейским информатором, докладывала, что она «была поражена теми представителями светского общества, которые входили и выходили» из дома Филиппа. Однажды она заметила русского князя, «высокого, стройного мужчину, имя которого она забыла, но который несколько раз заходил в дом вместе с двумя красивыми дамами». Повар Филиппа с гордостью показывал ей также письмо с большими печатями, а на них русский герб. Весь квартал только и говорил об этом.

Некоторое время до того, как Филипп получил это письмо, две русские дамы, госпожа С. и госпожа П., проезжая Лион, посетили Филиппа, чтобы получить у него консультацию. Они были поражены его даром прорицательства и его необыкновенным воздействием на людей. Эти дамы не отступали от него до тех пор, пока он не согласился сопровождать их в Канны, где они представили его великому князю Петру Николаевичу, его жене великой княгине Милице и ее сестре княгине Анастасии Романовской герцогине Лейхтенбергской, впоследствии вышедшей замуж в 1907 году за великого князя Николая Николаевича.

Информация, собранная полицией, на этом заканчивается. Каким образом чудотворец из Лиона вступил в отношения с царем и царицей? Об этом мне совсем недавно рассказал Мануйлов, бывший посредником. Встреча состоялась в сентябре 1901 года во время визита русского монарха во Францию. В то время Мануйлов работал в Париже, находясь под начальством знаменитого Рачковского. Великая княгиня Милица сообщила Филиппу, что император и императрица были бы рады побеседовать с ним в Компьене. Он приехал в Комьпен 20 сентября. Мануйлову было поручено встретить его у входа во дворец и слега поэкзаменовать его, прежде чем проводить в императорские апартаменты.

«Передо мной стоял, — рассказал Мануйлов, — крепко сбитый малый с большими усами; он был одет в черное, выглядел спокойным и суровым и был похож на учителя начальной школы, принарядившегося ради воскресного дня. На нем была самая простая одежда, но на ней ни единого пятнышка. В нем не было ничего примечательного, за исключением глаз — голубых глаз, полуприкрытых тяжелыми веками, время от времени в них вспыхивал мягкий блеск. На шее у него висел небольшой треугольный мешочек из черного шелка. Я спросил его, что это. Он туманно извинился, что не может мне ответить. Когда потом я опять видел Филиппа, этот амулет по-прежнему был на его груди. Однажды вечером я был с ним наедине в железнодорожном купе. Он заснул и храпел, как солдат. Я попытался снять с его шеи талисман, чтобы посмотреть, что в мешочке. Но не успел я дотронуться, как он тут же проснулся».

С первой же встречи Филипп заворожил монархов, которые сразу же уговорили его обосноваться в России. Он немедленно отправился туда. Для него был готов дом в Царском Селе. Он не мешкая завоевал полное доверие своих императорских хозяев, которые высоко оценивали его смиренные манеры и чрезвычай-ную рассудительность, а также его знания в магии. Раз или два в неделю он проводил в их присутствии сеансы гипноза, зани-мался пророчеством, опытами воплощения и черной магии. Эти ночные сеансы заметно способствовали укреплению царской слабой воли. Призрак отца императора, Александра III, пере-давал царю множество решений. Во всех вопросах, касавшихся здоровья, советы Филиппа принимались безоговорочно.

Среди тайн, которыми обменивались между собой императорская супружеская пара и Филипп, была одна, в которую были посвящены только они трое, тайна самого интимного характера, но при этом из разряда государственных и дворцовых. Царица вышла замуж 26 ноября 1894 года и родила четырех дочерей, самая младшая из них, Анастасия, родилась 18 июня 1901 года. Царь, царица и русский народ с нетерпением ждали появления царевича. Поскольку все тайны природы были для Филиппа открытой книгой, то он утверждал, что может не только предсказать пол нерожденных детей, но и, более того, предопределить его. Сочетая наиболее трансцендентальные приемы магической медицины, астрономии и собственного ума, чудотворец брал на себя управление по желанию эволюцией зародышевого феномена. Сложный метод!

Весной 1902 года Александра Федоровна ожидала очередного ребенка. Она не сомневалась, что на этот раз у нее будет сын. Император был также в этом уверен. Филипп поддерживал в них эту веру. Но 1 сентября императрица почувствовала резкую боль, и, прежде чем ей могла быть оказана помощь, она увидела, что все ее надежды рухнули на пол (выкидыш).

Это был неприятный удар по репутации Филиппа. Была сделана попытка распространить слух о том, что на самом деле императрица никогда не была беременной и что установленные психологические расстройства целиком объясняются состоянием ее нервной системы. Но вскоре истинные факты выплыли наружу, и в императорском дворе поднялся шквал возмущения против лионского чудотворца. Несмотря на все это, император и императрица продолжали преданно верить Филиппу, спокойно приняли его объяснения и полностью сохранили доверие к его магическим силам.

Все же они не оставляли без внимания тайные предупреждения, полученные ими от религиозных кругов. Духовник императрицы, отец Феофан, к которому император с императрицей чувствовали глубокую привязанность, сумел затронуть их души. Разве их вера в оккультизм не завела их за запретную черту? Разве то разочарование, которое они только что испытали, не было предупреждением Бога?..

Они почувствовали необходимость совершить какой-нибудь торжественный акт христианского рвения и смирения.

Уже в течение длительного времени Священный синод без особенного старания, не торопясь, рассматривал вопрос о канонизации малоизвестного монаха, блаженного Серафима, который умер в ореоле святости в Саровском монастыре, близ Тамбова, еще в двадцатых годах прошлого столетия. Никто не проявлял интереса к этому делу, которое мучительно тянулось, завязнув в бесконечном наведении справок, так что его рассмотрение подвергалось постоянным отсрочкам на неопределенные сроки. К тому же сторонники канонизации столкнулись с серьезным препятствием: труп подвижника прошел все обычные стадии омертвения и гниения; — а православная церковь считает, что нетленность человеческого трупа является непременным признаком святости.

Как бы то ни было, но царь и царица со всей страстью вмешались в процесс канонизации блаженного. В качестве верховного опекуна церкви Николай II потребовал, чтобы ему представили подробный отчет о расследовании дела и приказал, чтобы оно было завершено как можно скорее. Впредь это дело стало навязчивой идеей монархов: они провели продолжительные беседы с митрополитами Санкт-Петербурга, Киева и Москвы, с обер-прокурором Синода, с тамбовским епископом и с игуменом Саровского монастыря. Но что более всего их обрадовало, так это то, что их любимый Филипп, совмещавший свои знания в магии с простодушной и глубокой набожностью, полностью поддержал их ревностные старания. Этого было достаточно для того, чтобы нарушить спячку Священного синода, который немедленно обнаружил в жизни отшельника Серафима неожиданную кладезь добродетелей, заслуг и чудес. Словно по мановению волшебной палочки все трудности были преодолены, задержкам в рассмотрении дела была положен конец, а все возражения были отвергнуты.

24 января 1903 года московский митрополит представил императору доклад, рекомендовавший: 1) включение Блаженного Серафима в список святых; 2) показ его смертных останков в качестве мощей; 3) подготовка специальной службы в его честь. Внизу доклада царь начертал: «Почитал с чувством неописуемой радости и с глубочайшим волнением». Указ о канонизации получил императорское одобрение и был выпущен в свет 11 февраля.

Осталось только отпраздновать епископские литургии, которые окончательно повышали блаженного до ранга святого. Император решил, что литургии должны быть проведены с необычайной помпой. Он будет лично присутствовать с императрицей и со всей императорской семьей.

Подготовка к празднествам заняла несколько месяцев. Церемо-нии начались 30 июля. В течение целой недели Саровский монастырь стал местом притяжения всего высшего духовенства империи, тысячи священников, монахов и монахинь, громадного числа официальных лиц и офицеров, не говоря уже о разнообразной и во все глаза глазеющей толпы из ста тысяч паломников и странников. Их величества прибыли вечером и были встречены звуками церковных гимнов и перезвоном церковных колоколов. Служба продолжалась всю ночь.

Следующий день, 31 июля, начался заутренней службой и причастием, их величества подошли к священному столу. Днем была проведена еще одна погребальная служба в честь вечного успокоения души, которую предстояло славить. Вечером останки Серафима пронесли по церквям и в монастыре: император помогал нести гроб. Примерно в полночь драгоценные мощи были в первый раз выставлены на обозрение для того, чтобы им поклонились верующие. Затем до самого утра без перерыва следовали одни за другими молитвы, литании и псалмы.

1 августа Его светлость Антоний, митрополит Санкт-Петербурга и глава Священного синода, торжественно провел епископальную службу для канонизации, она продолжалась почти четыре часа. Ближе к вечеру мощи Серафима были вновь пронесены в торжественной процессии по городу и в монастыре. Следующий день был посвящен проповедям, восхвалениям святого Серафима, провозглашениям аллилуйи и целому ряду менее значительных служб. 3 августа, как бы завершая все эти бесконечные религиозные обряды, церковь, только что построенная, была освящена именем нового святого.

Через год, 30 июля 1904 года, императрица родила нынешнего наследника престола, царевича Алексея.

Когда произошло это счастливое событие, Филипп уже потерял императорскую благосклонность.

Несчастье, случившееся с императрицей 1-го сентября, было самым решительным образом использовано против него, предвидя закат его счастливой судьбы, многие его сторонники поспешили отступиться от него. Некоторые из них зашли настолько далеко, что заявляли, будто у него дурной глаз и что на нем даже метка Антихриста. Более того, продолжительные близкие отношения, существовавшие между этим иностранцем и монархами, стали оскорблять национальное чувство. Пуританские круги в Москве были возмущены тем, что император позволил, чтобы его дворец был осквернен черной магией этого еретического шарлатана. И вновь, хотя чудотворец во всеуслышание заявлял, что живет в мире, далеком от мирских забот, и игнорирует все политическое, он был более или менее сознательным орудием для осуществления многих интриг. Таким образом он постепенно стал объектом неукротимой ненависти. Весной 1903 года нападки на него усилились. Из Парижа, от Рачковского, поступали необходимые сведения для инициаторов этих нападок. Вооруженный информацией, полученной от французской полиции, Рачковский даже направил доклад непосредственно императору, привлекая его внимание к трем судебным приговорам Филиппу.

Как раз в это время получилось так, что чудотворец отправился в Лион по каким-то семейным делам. Рачковский использовал его отсутствие в России для того, чтобы еще больше восстановить царя против Филиппа в надежде воспрепятствовать его возвращению; но Филипп почувствовал, что против него замышляется заговор, и 19 апреля 1903 года телеграфировал великому князю Николаю, умоляя его немедленно встретиться с императором и замолвить за него слово.

Не прошло и двух недель, как Рачковский, один из самых значительных чиновников императорской администрации и страж такого большого числа секретов, был без промедления уволен. Никакой компенсации он не получил, даже обещаний на этот счет. Он оказался на улицах Парижа безо всяких средств к существованию.

Однако к концу 1903 года дипломатические отношения между Россией и Японией с каждым днем становились все более напряженными. На пороге явно предстала война.

Правильное понимание всей драмы, которой предстояло быть сыгранной на Дальнем Востоке, было далеко за пределами интеллекта бывшего молодого приказчика в мясной лавке. Тем не менее у него хватило смелости предсказать быструю и блестящую победу. Он даже всенародно указал на великого князя как главнокомандующего, которого должен выбрать царь в соответствии с тем, что подсказала Филиппу его гениальная интуиция.

Император был очень ревнив по отношению ко всему, что касалось его власти, и он сразу же понял, что дворцовая клика использует чудотворца для того, чтобы осуществлять влияние на него при исполнении его монарших обязанностей. Он немедленно под туманным предлогом отправил Филиппа восвояси, хотя и осыпал его цветам и подарками.

Чудотворец с грустью направил свои стопы к родным пенатам. После великолепия и роскоши Царского Села улица Тет-д'Ор и ее квартал показались Филиппу ужасно вульгарными. Возвратившись в свой унылый врачебный кабинет и возобновив отношения со своей невзрачной клиентурой, как бы пришедшей из прошлого, Филипп почувствовал всю горечь превратностей человеческих судеб. Вскоре он стал человеком мрачным, желчным и неуравновешенным характером. Он вообразил, что окружен только врагами, что за ним наблюдает полиция, что его преследуют таинственные и могущественные личности. Затем он потерял свою дочь, госпожу Лаланд, которую он горячо любил. Сломленный горем, он уединился в своей деревушке в Арбреле, где и скончался после непродолжительной болезни 2 августа 1905 года.

 

Вторник, 1 декабря 1914 года

Едва в Галиции была утверждена русская власть, как ее чиновники ввели в практику наихудший вид русификации в качестве подарка от пришельцев.

Когда два месяца назад русская армия вступила на территорию Галиции, великий князь Николай Николаевич выпустил прокламацию, щедрую на добрые пожелания: «Вам, народам Австрии и Венгрии, Россия приносит свободу и осуществление ваших национальных чаяний. Россия желает, чтобы все вы отныне развивались и процветали, сохраняя драгоценное наследие вашего языка и вашей религии».

От этой прекрасной программы уже ничего не осталось. Русский национализм триумфальным маршем шествует по Галиции. Административная власть сосредоточена в руках генерал-губернатора, графа Владимира Алексеевича Бобринского. Я хорошо его знаю; он — умный, честный и вызывающий симпатию человек, но, вероятно, наиболее реакционно настроенный из всех националистов. Основа его убеждений лежит в ненависти к униатас; в настоящее время униатская церковь имеет не менее 3 750 000 последователей из общего числа жителей Галиции в пять миллионов человек.

У Бобринского есть привычка говорить: «Я признаю только три религии в Восточной Европе: православную, католическую и еврейскую. Униаты — предатели православия, ренегаты и отс-тупники. Мы должны силой вернуть их на правильный путь».

Сразу же начались преследования. Арест униатского митрополита Шептицкого, высылка базильских монахов, конфискация собственности духовенства, уничтожение гуцульских молитвенников, замена униатских священников русскими, перевозка гуцульских детей в Киев и Харьков, чтобы обратить их в православную веру — таков результат двух последних месяцев, если говорить о религии. В политическом плане надо добавить закрытие гуцульских газет, закрытие университета и школ, увольнение всех галицийских чиновников и их замена ордой русских бюрократов.

Об этой ситуации я имел официальную беседу с Сазоновым. Сложившееся положение наносит ущерб будущему русскому влиянию в этих районах Галиции, в которых Габсбурги сумели стать популярными.

«Я готов признать, — заявил Сазонов, — что политика Бобринского часто оказывается неудачной и что наши чиновники действуют неуклюже. Но не ожидайте от меня, что я выступлю в защиту униатов; я уважаю римских католиков, хотя и сожалею, что они впали в ошибку. Но я ненавижу и презираю униатов, потому что они — ренегаты».

На днях великий князь Николай Николаевич жаловался на задержку с прибытием поставок для армии в Галиции: «Я жду эшелоны с боеприпасами. Они же присылают мне эшелоны со священниками!»

 

Среда, 2 декабря 1914 года

Положение русских армий в Польше становится трудным. К северу от Лодзи немцы получили подкрепление с западного фронта и явно берут верх.

Генерал Ренненкампф освобожден от командования, поскольку из-за его медлительности было сорвано прекрасно развивавшееся наступление, начатое 25 ноября.

Немцы утверждают, что взяли в плен в течение последних двух недель 80 000 нераненных русских.

Духовный настрой России также далек от того, чтобы повыситься. Пессимизм, который я ощущаю вокруг себя, также превалирует, как мне сообщают, в Москве, Киеве и Одессе.

Как можно было ожидать, граф Витте использует создавшееся настроение для того, чтобы ругать войну. В данный момент его позиция заключается в том, чтобы приписывать «расчетливой инерции французской армии» размах и силу наступления, которому сейчас приходится противостоять русским. Со свойственными ему презрительным высокомерием и язвительной гримасой он повторяет повсюду: «Французы совершенно правы, когда они решили более не сражаться, так как русские достаточно глупы для того, чтобы позволить убивать себя вместо французов».

Мне с большим трудом удалось поместить в прессе несколько заметок и статей, где рассказывалось об интенсивности наших усилий, как физических, так и духовных. Ни одной из газет не хватило честности обнародовать тот факт, что если русским приходится иметь дело с двадцать одним немецким корпусом (не считая австро-венгерских), то французам и англичанам противостоят не менее пятидесяти двух корпусов Германии.

 

Суббота, 5 декабря 1914 года

Между Лодзью и Ловичем по-прежнему продолжается упорное сражение, русские уступают.

Великий князь Николай Николаевич довел до моего сведения, что он, как никогда, полон решимости придерживаться намеченного плана в отношении наступления на Силезию; но его начальник штаба, генерал Янушкевич, возражая ему, указывает на существующие трудности с транспортировкой боеприпасов и войск, а также на накопившуюся усталость солдат. В ходе боевых действий в течение последних пяти недель русские войска потеряли 530 000 личного состава — из них 280 000 в боях против немцев.

 

Воскресенье, 6 декабря 1914 года

Русские оставили Лодзь, немцы немедленно вошли в город. Эта немалая потеря для наших союзников. В Лодзи не менее 380 000 жителей, то есть ее население равно населению Лилля и Рубе, взятых вместе. Это центр текстильной промышленности, польский Манчестер.

К юго-востоку от Кракова австро-венгерские войска отступают.

Папа римский Бенедикт XV обратился к русскому правительству с предложением, чтобы оно дало согласие на прекращение военных действий во время рождественских празднеств.

Поблагодарив его святейшество за этот милосердный замысел, императорское правительство ответило, что оно не может согласиться на перемирие, во-первых, потому что православное Рождество не совпадает по срокам с католическим Рождеством, и, во-вторых, потому что оно не может доверять любым обязательствам, взятым на себя Германией.

Когда Сазонов сообщил мне об этом ответе папе римскому, я был чрезвычайно разочарован:

— Идея «Божьего перемирия» была блестящей; вы должны были согласиться с ней. Ссылка на наличие двух календарей не выдерживает никакой критики; вы могли бы настаивать на втором перемирии на время ваших рождественских празднеств через тринадцать дней после католического Рождества. Что же касается нарушения условий перемирия со стороны Германии, то в этом случае против нее восстало бы все здравое общественное сознание во всем мире и оттолкнуло бы от нее всю ту духовную силу, которую представляет Ватикан.

Сазонов поспешил ответить мне порывистым, нетерпеливым тоном:

— Нет и еще раз нет! Это было невозможно... невозможно!

Очевидно было, что весь этот разговор ему неприятен. В

его бескомпромиссной позиции я увидел старую вражду, существующую между Восточной и Римской церковью. Кроме того, Синод должен был бы вмешаться со всей своей рутинной нетерпимостью, выступив против шага, предпринятого папой римским. Тем не менее я продолжал развивать свою мысль:

— Ватикан может пойти еще дальше по предложенному пути... Если он время от времени будет высказывать сострадание или осуждение, то война, может быть, станет менее бесчеловечной. Вот вам пример: разве не ужасно, что нельзя помочь раненым, упавшим на колючую проволоку перед траншеями, и их стоны и крики о помощи слышны каждый день?!.. А судьба пленных? и бомбардировка неукрепленных городов? Какое поле деятельности для посредничества Ватикана! Мы просто обязаны не обескураживать его в первом же его шаге в этом направлении!

Но я чувствовал, что все, что я говорю, бесполезно.

 

Вторник, 8 декабря 1914 года

Со всех сторон я получаю информацию о том, что русская армия испытывает недостаток в орудийных снарядах и в ружьях. Я направился к генералу Сухомлинову, военному министру, чтобы получить от него достоверную информацию по этому вопросу.

Он оказал мне очень дружеский прием. Мигающий добрый взгляд его глаз из-под сдвинутых бровей — во всей его персоне чувствовалась громадная физическая усталость, но в то же время и скрытность.

Я расспрашивал его, тщательно подбирая вопросы. Он вновь и вновь повторял: «Не беспокойтесь, я готов ко всему», — и представил мне самые обнадеживающие данные.

Затем, проводив меня к длинному столу, заваленному картами, он дал оценку нынешней военной обстановки в Польше. Своим пухлым и дрожащим пальцем он показал мне на карте положение войск и поставленные перед ними цели.

— Вы же видите, — объяснял он мне, — как левый фланг наших армий быстро продвигается к Верхней Силезии в то время, как мы оставили небольшие силы, чтобы сдерживать австро-венгров на юге. План великого князя Николая Николаевича заключается в том, чтобы развивать наступление нашим левым флангом самым активным образом, даже если немецкая атака в направлении Варшавы вынудит наш правый фланг окопаться между Вислой и рекой Варта. Так что все идет хорошо, я уверен, что в самом ближайшем времени мы услышим хорошие новости.

Когда я уходил от него, он одарил меня лукавым взглядом, который я никогда не забуду.

 

Среда, 9 декабря 1914 года

Неуверенность, царящая относительно военных операций в Польше, слишком оправдавшееся предчувствие огромных потерь, понесенных русской армией, наконец, оставление Лодзи — все это поддерживает в обществе тяжелое и печальное настроение. Всюду я встречаю людей, находящихся в подавленном состоянии духа. Эта подавленность проявляется не только в салонах и в клубах, но и в учреждениях, в магазинах, на улицах.

Сегодня я зашел к одному антиквару на Литейном. После нескольких минут разговора он спросил меня с расстроенным видом:

— Ах, ваше превосходительство, когда же кончится эта война? Правда ли, что мы потеряли под Лодзью миллион убитыми и ранеными?

— Миллион?! Кто вам сказал это? Ваши потери значительны, но уверяю, что они далеко не достигают такой цифры... У вас есть родственники в армии?

— Слава Богу, нет. Но эта война слишком долго тянется и слишком ужасна. И потом, мы никогда не разобьем немцев. Тогда отчего бы не покончить с этим сразу?

Я успокаиваю его, как могу; я указываю ему, что если мы будем стойко держаться, то, конечно, победим. Он слушает меня скептически и печально. Когда я смолкаю, он говорит:

— Вы, французы, быть может, и будете победителями. Мы, русские, — нет. Партия проиграна... Тогда зачем же истреблять столько людей? Не лучше ли кончить теперь же?

Увы! Сколько русских должны сейчас чувствовать так же! Странная психология этого народа, способного на самые благородные жертвы, но взамен так быстро поддающегося унынию и отчаянию, заранее принимающего все самое худшее.

Вернувшись в посольство, я застаю там старого барона Г., игравшего политическую роль лет десять назад, но с тех пор посвятившего себя безделью и светской болтовне. Он говорит со мной о военных событиях.

— Дела идут очень плохо... Не может быть больше иллюзий... Великий князь Николай Николаевич бездарен. Сражение под Лодзью — какое безумие, какое несчастье!.. Наши потери — более миллиона человек... Мы никогда не сможем взять вгрх над немцами... Надо думать о мире.

Я возражаю, что три союзные державы обязаны продолжать войну до полной победы над Германией, потому что дело идет не более и не менее как об их независимости и их национальной целости; я прибавляю, что унизительный мир неизбежно вызвал бы в России революцию — и какую революцию! В заключение я говорю, что имею, впрочем, полную уверенность в верности императора общему делу.

Г. отвечает тихо, как если бы кто-нибудь мог нас услышать:

— О, император... император...

Он останавливается. Я настаиваю:

— Что вы хотите сказать?

Он продолжает с большим стеснением, так как вступает на опасную почву:

— Теперь император взбешен из-за Германии, но скоро поймет, что ведет Россию к гибели... Его заставят это понять... Я отсюда слышу, как этот негодяй Распутин ему говорит: «Ну что, долго ты еще будешь проливать кровь своего народа? Разве не видишь, что Господь оставляет тебя?..» В тот день, господин посол, мир будет близок.

Я прерываю тогда разговор сухим тоном:

— Это глупая болтовня... Император клялся на Евангелии и перед иконой Казанской Божьей Матери, что он не подпишет мира, пока останется хоть один вражеский солдат на русской земле. Вы никогда не заставите меня поверить, что он может не сдержать подобной клятвы. Не забывайте, что в тот день, когда он давал эту клятву, он захотел, чтобы я был около него, дабы стать свидетелем и порукой того, в чем он клялся перед Богом. После этого он будет непоколебим. Он скорее пойдет на смерть, чем изменит своему слову...

 

Четверг, 10 декабря 1914 года

Сербы нанесли поражение австро-венграм около Валиево. Враг оставил в руках победителей 20 000 пленных и пятьдесят орудий.

Вчера французское правительство вернулось в Париж.

 

Суббота, 12 декабря 1914 года

Генерал де Лагиш пишет мне из Ставки Верховного командования: «В районе Кракова события складываются благоприятным образом. На севере на линии Ильно — Лович — Петроков сохраняется статус-кво, и я думаю, что эти достигнутые позиции как раз и имелись в виду. Очевидно, что там военные действия будут иметь менее активный характер, чем в Силезии».

 

Понедельник, 14 декабря 1914 года

Неужели наступление русских в сторону Силезии уже остановлено? Вчера они потерпели жестокое поражение к югу от Вислы, около Лиманово, которое высвободило от осады Краков и, судя по всему, скажется на всем фронте в южной Польше. Об этом поражении нет ни слова.

В настоящее время император находится с визитом на кавказском фронте, где военные операции развиваются успешно.

 

Вторник, 15 декабря 1914 года

В западной Германии русские отступают по всему фронту к Висле. Это отступление означает конец наступления на Силезию.

Князь фон Бюлов назначен послом в Риме. Между Германией и Италией готова начаться большая игра.

 

Среда, 16 декабря 1914 года

Серия успехов, которых немцы добились в Мазурском крае и в Польше в течение последних четырех месяцев, была достигнута за счет «железнодорожной стратегии», а именно, за счет быстрого и незаметного передвижения массы войск с одной части фронта на другую для нанесения неожиданного удара. Густая железнодорожная сеть, находящаяся параллельно и позади границ Пруссии, Позена и Силезии, позволила осуществить эти многочисленные маневры войск вдоль линии фронта в течение нескольких дней, в то время как русскому Генеральному штабу требуется несколько недель для проведения самых незначительных дислокаций его войск вдоль линии сражения.

 

Четверг, 17 декабря 1914 года

Великий князь Николай «с горем» извещает меня о том, что он вынужден приостановить свои операции: он мотивирует это решение чрезмерными потерями, которые понесли его войска, и тем еще более значительным фактом, что артиллерия израсходовала все свои запасы снарядов.

Я жалуюсь Сазонову на положение, которое мне таким образом открылось; я изъясняюсь в довольно резком тоне.

— Генерал Сухомлинов, — говорю я, — двадцать раз заявлял мне, что приняты меры к тому, чтобы русская артиллерия всегда была обильно снабжена снарядами... Я настойчиво указывал ему на громадный расход, который стал нормальным оброком сражений. Он уверял меня, что он сделал все возмож-ное с целью удовлетворить всем требованиям, всем случай-ностям. Я даже получил от него письменное свидетельство об этом... Я прошу вас доложить от меня об этом императору.

— Я не премину передать его величеству то, что вы мне сказали.

Мы ограничиваемся этим. Чувства, которые внушает Сазонову характер Сухомлинова, гарантируют мне, что он извлечет всю возможную пользу из моей жалобы.

 

Пятница, 18 декабря 1914 года

Вчера я узнал, что русская артиллерия нуждается в снарядах; сегодня утром я узнаю, что пехота нуждается в ружьях.

Я отправляюсь тотчас же к генералу Беляеву, начальнику Главного управления Генерального штаба, и прошу у него точных сведений. Очень трудолюбивый, олицетворение чести и совести, он заявляет мне:

— Наши потери в людях были колоссальны. Если бы мы должны были только пополнять наличный состав, мы бы быстро его заместили, так у нас в запасе есть более 800 000 человек. Но нам не хватает ружей, чтобы вооружить и обучить этих людей... Наши первоначальные запасы составляли 5 600 000 ружей по крайней мере, мы так думали. Великий князь Николай Николаевич тоже так думал; да и я тоже. Нас преступно обманули: наши склады почти пусты. Прошу простить меня за то, что я не пускаюсь в дальнейшие объяснения этой очень болезненной проблемы. Наши кладовые почти пусты. С целью устранить этот недостаток мы купили в Японии и в Америке миллион ружей, и мы надеемся достичь того, что будем на наших заводах производить их по сто тысяч в месяц. Может быть, Франция и Англия также смогут уступить нам несколько сот тысяч...

Что же касается артиллерийских снарядов, наше положение не менее тяжелое. Расход превзошел все наши расчеты, все наши предположения. В начале войны мы имели в наших арсеналах 5 200 000 трехдюймовых шрапнелей. Все наши запасы истощены. Армии нуждались бы в 45 000 снарядах в день. А наше ежедневное производство достигает самое большое 13 000; мы рассчитываем, что оно к 15 февраля достигнет 20 000. До этого дня положение наших армий будет не только трудным, но и опасным. В марте начнут прибывать заказы, которые мы сделали за границей; я полагаю, что, таким образом, мы будем иметь 27 000 снарядов в день к 15 апреля и что с 15 мая мы будем их иметь по 40 000... Вот, господин посол, все, что я могу вам сказать. Я ничего не скрыл от вас.

Я благодарю его за откровенность, делаю несколько записей и уезжаю.

Снаружи, под мрачным серым, свинцовым небом ледяной ветер яростными порывами сметал подхваченные вихрем снежные хлопья с берегов Невы. Холодное одиночество великой реки, скованное льдом между гранитными набережными на всем том пространстве, которое можно было охватить взором, еще никогда не казалось таким нелюдимым; весь этот вид представлялся зрительным воплощением трагедии, частью безжалостной и беспощадной судьбы в истории русской нации.

 

Суббота, 19 декабря 1914 года

Сегодня день именин императора. В Казанском соборе совершают торжественный молебен. Все сановники двора, министры, высшие должностные лица, дипломатический корпус присутствуют там в парадных мундирах. Публика теснится в глубине храма, между двумя величественными рядами сдвоенных колонн.

В ослепительном блеске люстр и канделябров, в искрящейся массе икон из золота и драгоценных камней, национальный храм представляет собой сказочное великолепие. В течение всей службы церковные песнопения следовали одно за другим, поражая богатством мелодии и безупречностью исполнения, широта и торжественность которого достигали высочайшего уровня религиозного чувства.

В конце службы я вижу председателя Совета министров Горемыкина и, увлекая его за одну из колонн, говорю ему о недостаточности военной помощи, которую Россия вносит в наше общее дело. Бьюкенен и Сазонов, которые слышат меня, присоединяются к разговору. Своей медленной и скептической речью Горемыкин пытается защитить Сухомлинова:

— Но во Франции и в Англии запасы также приходят к концу. И однако же насколько ваша промышленность богаче нашей, насколько более усовершенствованны ваши машины. К тому же разве можно было предвидеть подобную трату снарядов?

Я возражаю.

Я не упрекаю генерала Сухомлинова в том, что он не предвидел перед войной, что каждое сражение будет оргией боевых запасов; я также мало упрекаю его в медленности, объясняемой состоянием вашей промышленности; я упрекаю его в том, что он в течение трех месяцев ничего не сделал с целью отвратить нынешний кризис, на который я указал ему по поручению генерала Жоффра.

Горемыкин протестует для вида, в уклончивых словах и с ленивыми движениями. Бьюкенен энергично меня поддерживает. Сазонов своим молчанием выражает согласие.

Как странен этот разговор между союзниками в церкви, куда фельдмаршал князь Кутузов приезжал молиться перед отъездом на войну 1812 года, в двух шагах от его могилы и перед трофеями, оставленными французами во время отступления из России!

 

Воскресенье, 20 декабря 1914 года

До меня доходит с разных сторон, что в интеллигентской и либеральной среде высказываются по отношению к Франции с таким же недоброжелательством, как и несправедливостью.

Уже четыре или пять раз со времени конца царствования Екатерины Великой Россия проходила через приступы галлофобии. Периодически французские идеи, моды, обычаи не нравятся русским. Последний кризис, в связи с которым находятся нынешние симпатии, свирепствовал только среди интеллигенции, которая не прощает нам того, что мы оказали финансовую помощь царизму и таким образом укрепили самодержавный режим.

В 1906 году Максим Горький имел дерзость написать: «Так вот что ты натворила, ты, Франция, мать свободы! Твоя продажная рука перекрыла дорогу к независимости для целого народа. Но нет! День нашего освобождения не будет отложен, хотя оно будет стоить нам больше крови из-за твоего проступка. Так пусть же кровь запятнает твои дряблые, лживые щеки! Что же касается меня, то я плюю в твое лицо, моя бывшая любимая!»

Теперь к неудовольствиям по поводу финансовых займов присоединяют глупое обвинение: это Франция вовлекла

Россию в войну, чтобы заставить вернуть себе Эльзас и Лотарингию ценою русской крови.

Я, как могу, противодействую этому, но моя деятельность по необходимости ограничена и секретна. Если я слишком обнаружу мои отношения с либеральной средой, то покажусь подозрительным правительственной партии и императору; к тому же я даю ужасное орудие в руки крайне правых реакционеров, приспешников императрицы, которые проповедуют, что союз с республиканской Францией представляет собою смертельную опасность для православного царизма и что спасение может прийти только от примирения с германским «кайзерством».

 

Понедельник, 21 декабря 1914 года

Я делаю визит г-же Горемыкиной, старой даме, приветливой и симпатичной, с короной седых волос. Ее муж приходит выпить с нами чаю. Я говорю ему тоном дружеского упрека:

— Третьего дня в Казанском соборе мне показалось, что вы смотрите со спокойной душой на трудности военного положения.

Он отвечает мне слабым и шутливым голосом:

— Что же вы хотите... Я так стар. Уж так давно следовало бы положить меня в гроб. Я говорил это еще на этих днях императору. Но его величеству не было угодно меня выслушать... Размышляя сегодня вечером над этими словами, от которых так и веет скептицизмом, я спросил себя, а не были ли они настолько уж несвоевременными, как это поначалу показалось мне, и не содержат ли они применительно к русской империи значительную долю мудрости. В голову пришли слова Жозефа де Мэстра: «Горе скверным правительствам! Трижды горе тем скверным правительствам, которые хотят исправиться!»

На прусском, польском и галицийском фронтах настроены не скептично. Несмотря на недостаток их вооружения, войска сражаются с неутомимой энергией. В течение последних шести недель они потеряли 570 000 человек, из которых 110 000 — против немцев.

 

Вторник, 22 декабря 1914 года

В течение последних двух дней в публике знают, что военные действия русских приостановлены, и за неимением официальных сведений считают положение еще хуже, чем оно есть. Поэтому Ставка решила сегодня опубликовать следующее сообщение:

«...Переход наших армий на более сокращенный фронт является результатом свободного решения соответствующего начальства и представляется естественным ввиду сосредоточения против нас германцами весьма значительных сил; кроме того, принятым решением достигаются и другие преимущества, о коих, по военным соображениям, к сожалению, не представляется пока возможным дать разъяснения обществу».

Это коммюнике, с его неуклюжими формулировками, произве-ло неблагоприятное впечатление. Все думают: «Дела, должно быть, идут плохо, если это все, что они могут сказать нам!»

 

Среда, 23 декабря 1914 года

Госпожа П., начальница лазарета прифронтового госпиталя, только что вернувшаяся из Польши, рассказала мне, что русские войска восхитительны в проявлении неиссякаемого мужества и пылкой отваги. Тем не менее нет тех испытаний, которые бы пощадили их кровопролитные и непрерывные жесточайшие бои, ужасающие потери от артиллерийского огня, изнуряющие переходы по заснеженным полям, страшные страдания раненых, которых не могут вывезти из-за нехватки транспортных средств, пронизывающий до костей холод, и т.д.

Она также привела несколько любопытных примеров доброты, которую русский солдат проявляет по отношению к австрийским и немецким пленным.

Это черта русского национального характера: у русских отсутствуют агрессивные инстинкты, у них очень доброе сердце. По сравнению с немецкими народными эпосами русские былины очень красноречивы с этой точки зрения. В них никогда не восславляется война, а их народные герои, их богатыри, всегда выступают в роли заступников. Русскому крестьянину также от природы свойственно сострадание. Мужик должен остаться без единого гроша, чтобы отказать в подаянии тому, кто просит у него милостыню «Ради Христа!» И его сразу же потрясает вид крайней нужды, острой болезни или попавшего в плен вражеского солдата.

Именно природная приверженность к христианской вере заставляет русского солдата с такой готовностью идти на примирение и на братание с врагом. Во время отступления из России в 1812 году французы познали ужасную горечь жестокости казаков и корыстолюбия евреев; но они почти неизменно встречали доброе отношение и помощь со стороны простых русских солдат и мужиков. Существует множество примеров этого. Также и во время Крымской войны из русских траншей неслись призывы к братанию всякий раз, когда наступал даже незначительный перерыв в военных действиях.

 

Четверг, 24 декабря 1914 года

Генерал де Лагиш подтверждает мне из Барановичей показания генерала Беляева: приостановление русских операций вызвано не значительностью германских сил, а недостатком артиллерийских запасов и ружей. Великий князь Николай Николаевич в отчаянии и старается, насколько возможно, устранить это серьезное положение. Уже вследствие строгих приказов возможно располагать несколькими тысячами ружей. Производство национальных заводов будет усилено. Что же касается военных действий, они будут продолжаться сколько возможно. Целью их остается вступление на германскую территорию.

 

Суббота, 26 декабря 1914 года

Возвращаясь с Кавказа, император остановился в Москве. Ему была устроена самая горячая встреча; он, таким образом, мог констатировать превосходное настроение, которым воодушевлены московский народ и общество.

Все газеты города воспользовались этим случаем, дабы провозгласить, что война должна продолжаться до поражения германизма; некоторые очень удачно предусматривали, что для достижения этого результата недостаточно «пламени энтузиазма», что необходима еще упорная воля, непоколебимое терпение и согласие на громадные жертвы.

Император несколько раз повторял своим приближенным:

— Здесь я действительно чувствую себя среди моего народа. Воздух здесь так же чист и живителен, как на фронте.

 

Воскресенье, 27 декабря 1914 года

Все лица, которые приближались к императору в Москве, говорили ему о Константинополе, и все высказались одинаково: приобретение проливов представляет собою для империи жизненный интерес и превосходит все территориальные выгоды, которые Россия могла бы получить в ущерб Германии или Австрии... Объявление Босфора и Дарданелл нейтральными было бы решением неполным, ненастоящим, чреватым опасностями в будущем... Константинополь должен быть русским городом... Черное море должно стать русским озером...

Французский фабрикант, который приехал из Харькова и Одессы, передает мне, что там иначе не говорят. Но в то время как в Москве преобладает точка зрения историческая, полити-ческая, мистическая, в южной России господствуют коммер-ческие соображения: это хлеб чернозема и уголь Донецкого бассейна подсказывают стремление к Средиземному морю.

 

Понедельник, 28 декабря 1914 года

В русском общественном мнении все более вырисовываются два течения: одно — уносящееся к светлым горизонтам, к волшебным победам, к Константинополю, к Фракии, Армении, Трапезунду, к Персии, другое — останавливающееся перед непреодолимым препятствием германской скалы и возвращающееся к мрачным перспективам, достигая пессимизма, чувства бессилия и покорности Провидению.

Чрезвычайно любопытно, что оба течения часто сосуществуют или, по крайней мере, сменяются у одного и того же лица, как если бы они оба удовлетворяли двум наиболее заметным склонностям русской души: к мечте и разочарованию.

 

Вторник, 29 декабря 1914 года

Какая странная особа Анна Александровна Вырубова! У нее нет никакого официального звания, она не исправляет никаких обязанностей, она не получает никакого жалованья, она не появляется ни на каких церемониях. Это упорное удаление от света, это полное бескорыстие создают всю ее силу у монархов, постоянно осаждаемых попрошайками и честолюбцами.

Дочь управляющего императорской канцелярией Танеева, она почти не имеет личных средств. И императрица только с большим трудом может заставить ее принять от времени до времени какое-нибудь недорогое ювелирное украшение, какое-нибудь платье или шубу.

Физически она неповоротлива, с круглой головой, с мясистыми губами, с глазами светлыми и лишенными выражения, полная, с ярким цветом лица; ей тридцать два года. Она одевается с совершенно провинциальной простотой. Очень набожная, неумная. Я встречал ее два раза у ее матери, г-жи Танеевой, урожденной Толстой, которая представляет собою образованную и изящную женщину. Мы все трое долго беседовали. Анна Александровна показалась мне умственно ограниченной и лишенной грации.

Молодой девушкой она была фрейлиной императрицы, которая выдала ее замуж за морского офицера, лейтенанта Вырубова. После нескольких дней брака — развод. Теперь г-жа Вырубова живет в Царском Селе на очень скромной даче, расположенной на углу Средней и Церковной улиц, в двухстах метрах от императорского дворца. Несмотря на строгость этикета, императрица часто делает долгие визиты своему другу. Кроме того, она устроила ей в самом дворце комнату для отдыха. Таким образом, обе женщины почти не расстаются. В частности, Вырубова регулярно проводит вечера с монархами и их детьми. Никто другой никогда не проникает в этот семейный круг; там играют в шашки, раскладывают пасьянсы, занимаются немного музыкой, читают вслух очень добродетельные романы, преимущественно английские.

Когда дети отправляются спать, госпожа Вырубова остается с царем и царицей и, таким образом, участвует во всех их беседах, всегда принимая сторону Александры Федоровны. Поскольку император никогда не отваживается что-либо решить, не выслушав мнения жены — или скорее без ее одобрения принимаемого решения, — то в конечном счете именно царица и Вырубова являются теми лицами, кто в действительности правит Россией!

Княгиня Р. сказала мне, когда недавно я обсуждал с ней сложившуюся ситуацию в императорском дворе:

«Не прискорбно ли думать, что правители России живут в подобной атмосфере! Они словно живут в комнатах, которые никогда не проветриваются. Только подумайте, ни один человек — я подчеркиваю, ни один — никогда не видит их наедине, не завтракает вместе с ними, не совершает прогулок вместе сними, не обедает вместе с ними, не проводит с ними вечера... ни одна душа, за исключением Анны Вырубовой! Когда я вспоминаю то, что мои родители рассказывали об императорских дворах Александра II и Александра III, так мне сразу же хочется плакать. Несомненно, и тогда были придворные интриги, вражда, фаворитизм и даже скандалы, как это бывает во всех дворах. Но, во всяком случае, тогда в императорском дворе чувствовалась жизнь. Монархи были вполне доступны; вы могли совершенно спокойно поговорить с ними; таким образом они узнавали многое. В свою очередь, вы больше узнавали их, и они вам больше нравились. Но теперь... какое убожество, какое падение царского авторитета!..»

Как определить г-жу Вырубову? Какова тайная побудительная причина ее поведения? Какую цель, какие мечты она преследует? Качества, которые, как я слышу, чаще всего ей приписывают, это качества интриганки. Но что же это за интриганка, которая пренебрегает почестями, которая отвергает подарки. До того, как я ее встретил, я считал, что ее характер имеет некоторое сходство с характером принцессы Урсинской. Как я был далек от истины! И как же я должен извиниться перед памятью знаменитой главной камеристки! Бесспорно, она распоряжалась супружеской жизнью Филиппа V и Марии-Луизы. Но Сен-Симон писал о ней, что «она обладала осанкой благородного достоинства, которая скорее притягивала к ней людей, чем отталкивала их и что, даже если ее можно было обвинить в чрезмерных амбициях, то они, во всяком случае, были «огромными амбициями, намного превышающими те, что свойственны ее полу». Наконец, она совмещала в себе гения политической интриги с самыми блестящими качествами ума, не говоря уже об очаровании ее галантных манер, которые она сохранила до самой смерти. В сравнении с этим блестящим образчиком женственности Вырубова представляется жалкой фигурой... Чтобы объяснить себе ее положение и ее роль в императорском дворце, может быть, было бы достаточно сослаться на ее личную привязанность к императрице, привязанность низшего и раболепного создания к государыне, всегда больной, подавленной своим могуществом, осаждаемой страхом, чувствующей, что над нею тяготеет ужасный рок.

 

Среда, 30 декабря 1914 года

Николай Маклаков, министр внутренних дел, рассказал мне о случае, который произошел с ним недавно во время поездки по стране, о случае, проливающем свет на любопытный аспект русского менталитета:

— Я возвращался на тройке из Ярославля, — рассказывал он. Я был один, без попутчиков и, не доехав всего лишь десятка километров до места назначения, попал в снежную метель. Такую сильную, что ничего нельзя было увидеть в двух шагах перед собой; это не помешало моему кучеру нахлестывать лошадей, чтобы попытаться добраться до города до наступления ночи. Но вскоре он заблудился: проявляя нерешительность, он поворачивал то направо, то налево. Я стал нервничать, еще и потому, что метель все усиливалась. Неожиданно тройка остановилась. Кучер трижды перекрестился и пробормотал молитву. Затем, бросив вожжи на оглобли, он крикнул лошадям: «Но! Но! Вперед, ребятки! Вперед, савраски!» Три лошади навострили уши, всхрапнули, взмахнули гривами в одну сторону, потом в другую, а затем помчались галопом сквозь ослепляющие снеговые вихри. Кучер повернулся ко мне и сказал: «Видишь, барин, когда теряешь дорогу, то лучше всего положиться на лошадок и на Божью милость!» Через час я был в Ярославле.

В ответ я сказал Маклакову:

— Ваша история очень поэтична; но я должен признать, что она мне бы понравилась больше, если б я услышал ее в мирное время.

 

Четверг, 31 декабря 1914 года

Через час окончится 1914 год.

Грусть изгнания... С тех пор как эта война потрясла мир, события уже столько раз противоречили самым разумным расчетам и опровергали самые мудрые предвидения, что никто больше не осмеливается выступать в роли пророка иначе, как в границах близких горизонтов и непосредственных возможностей.

Однако же сегодня днем я имел долгий и откровенный разговор со швейцарским посланником, во время которого обмен нашими сведениями, встреча наших мыслей, разница в наших точках зрения немного расширили мои перспективы. У него ясный, точный ум, соединяющийся с большим опытом, и острое чувство действительности. Наш вывод был таков, что Германия впала в тяжелое заблуждение, думая, что война кончится быстро; борьба будет очень долгой, очень длительной, и окончательная победа достанется наиболее упорному. Война становится войной на истощение и, увы, неизбежно, на истощение полное: истощение пищевых запасов, истощение орудий и инструментов для промышленного производства, истощение человеческого материала, истощение моральных сил. И ясно, что именно эти последние получают решающее значение в последний час.

Рассматривая проблему с этой точки зрения, нельзя не считать ее весьма тревожной для России. Россия склонна поддаваться унынию, быть непостоянной в своих желаниях и терять интерес к своим мечтам! Несмотря на чудесные природные качества ума и сердца, русский народ превосходит все другие народы по количеству глубоких разочарований и неудач в своей духовной жизни. Один из наиболее часто появляющихся в русской литературе типажей представляет собой образ «неудачника», человека отчаявшегося, покорного судьбе. Недавно я читал поразительный по своему внутреннему содержанию отрывок из книги Чехова, писателя, который вслед за Толстым и Достоев-ским дал наилучший анализ русской души: «Почему мы так быстро устаем? Почему так получается, что, безрассудно потратив в начале столько рвения, страсти и веры, мы почти всегда к тридцати годам превращаемся в полные развалины? И когда мы падаем, почему же мы никогда не пытаемся встать на ноги?»

Орфографическая ошибка в тексте:
Чтобы сообщить об ошибке, нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке". Также вы можете добавить свой комментарий.