Вечернее заседание 4 марта 1938 г.

Реквизиты
Государство: 
Датировка: 
1938.03.04
Источник: 
Процесс Бухарина. 1938 г.: Сборник документов. — М.: МФД, 2013, стр. 248-291.
Архив: 
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 393—401. Копия. Машинописный текст с рукописной правкой И.Д. Брауде, А.Я. Вышинского, Н.В. Коммодова, Г.К. Рогинского, И.В. Сталина, А.Я. Стецкого. (Подлинник: стр. с 344 по 531 вкл.)

ВЕЧЕРНЕЕ ЗАСЕДАНИЕ

ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ ВЕРХОВНОГО СУДА СОЮЗА ССР

4 марта 1938 г.

КОМЕНДАНТ СУДА. Суд идет, прошу встать.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Садитесь, пожалуйста. Заседание продолжается. Переходим к допросу подсудимого Розенгольца.

Показания ваши, данные на предварительном следствии, вы подтверждаете?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Т. Прокурор, вы имеете вопрос?

ВЫШИНСКИЙ. Да.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Прошу.

*ВЫШИНСКИЙ. Подсудимый Розенгольц, расскажите кратко о вашей преступной деятельности начиная с того момента, который открывает вам дорогу к право-троцкистскому блоку.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я несколько слов скажу о более раннем периоде.*[1]

Я, как известно, был участником троцкистской профсоюзной оппозиции во время профсоюзной дискуссии в 1920—1921 гг.[2] Затем в 1923 г. я подписал так называемую платформу «46»[3], хотя в тот период со значительными оговоренными разногласиями.

В начале 1925 г. у меня наметились известные разногласия с Троцким, в связи с требованием, которое я предъявил Троцкому о том, чтобы он признал ошибочность теории так называемой «перманентной революции»[4]. Он это категорические отклонил и на этой почве было охлаждение отношений и известные расхождения.

С Троцким отношения у меня восстановились, хотя и не непосредственно. [, в] В 1929 г. [в связи с приездом] Крестинский[ого, который] привез [директиву] мне директиву Троцкого о том, чтобы Крестинский и я законспирировались и по возможности заняли бы ответственное положение, заняли бы выжидательную позицию до того момента, когда соответствующие силы в стране, по мнению Троцкого, могли одержать верх, и мы могли бы принять участие в организации новой власти.

Так было примерно до 1933 г. В 1933 г. в связи с новой директивой и с нашими решениями мы вступили на путь более активной, нужно прямо сказать — активной преступной деятельности.

Прежде всего, какие за это время были встречи?

Тут было получено письмо Крестинского в начале 1933 г.

ВЫШИНСКИЙ. А до 1933 г., скажем в 1929 г., у вас была переписка с Троцким, когда Троцкий был уже за границей[5]?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Вы говорите о 1929 г.?

ВЫШИНСКИЙ. Да, я спрашиваю, была у вас в 1929 г. переписка с Троцким, или, может быть, вы получили через другое лицо, или в письменной форме указание от Троцкого?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Основным был приезд Крестинского, который передал устную директиву.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, в 1929 г. Крестинский привез вам директиву от Троцкого?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Что вы скажете на этот счет, [обвиняемый] подсудимый Крестинский?

КРЕСТИНСКИЙ. Тут имеется некоторая [путаница во времени.] неточность. Я виделся с сыном Троцкого в конце 1929 г. Я работал тогда за границей и мог передать Розенгольцу эту директиву только [в] в начале 1930 г.[у.]

ВЫШИНСКИЙ. Разница между концом 1929 г. и началом 1930 г. небольшая. Мне здесь важно установить, что вы действительно передали некую директиву Троцкого Розенгольцу. Значит, это было [в 1930 г., а не] в конце 1929 г. [у] или начале 1930 г.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я об этом уже сказал.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, в конце 1929 г. или, вернее, в начале 1930 г. вы получили от Троцкого через Крестинского некую директиву.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я об этом уже сказал.

[В] Далее, в 1933 г. [было] Крестинским было получено письмо из-за границы. Затем, когда Крестинский сам был за границей, он имел свидание. [Потом я в] В 1933 г. я был за границей и в Фельдене в Австрии имел встречу с Седовым, имел с ним несколько продолжительных разговоров вблизи дома, где я жил. Затем я виделся с Седовым в 1934 г. в Карлсбаде.

ВЫШИНСКИЙ. Содержание ваших разговоров?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [Вот я хочу сообщить.] Седов передал следующие основные директивы [во время этих разговоров.] Троцкого. Я здесь излагаю те директивы, которые я получал во время разговоров от Седова и *которые сообщались через Крестинского, потому что они были*[6] совпадающими в основном. Значит, это относительно связи с правыми. Рекомендовалось связываться с правыми и работу вести в контакте с ними.

ВЫШИНСКИЙ. С кем конкретно?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Мне это не говорилось. Крестинский мне об этом сообщал, но фамилии не назывались, кроме Тухачевского.

ВЫШИНСКИЙ. Но предполагалось?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [А] Крестинский сообщал, что он имел указания в отношении Рыкова и Рудзутака. [Затем в отношении Тухачевского.] Седов много говорил о необходимости максимальной, возможно, более тесной связи с Тухачевским, поскольку, по мнению Троцкого, Тухачевский и военная группа должны были быть решающей силой [в военном перевороте и вообще в возможном перевороте. Тут в этих] контрреволюционном выступлении. В разговорах выявилось [в то же время очень большое] также имеющееся у Троцкого опасение в отношении [Тухачевского и в отношении] бонапартистских [его] тенденций Тухачевского. В одном разговоре Седов сообщал о том, что Троцкий даже высказывает опасение в том отношении, что если Тухачевский удачно совершил бы военный переворот, то он, возможно бы, не пустил Троцкого в Москву, и в этом отношении указывал на необходимость максимальной бдительности с нашей стороны. Во исполнение этих директив относительно связей...

ВЫШИНСКИЙ. В чем же должна был заключаться эта бдительность?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [Бдительность должна была заключаться, по мнению Седова, в том, что в момент] Поэтому Троцкий предлагал во время переворота [и после переворота на ряд ответственных постов] повсюду ставить своих людей, которые были бы верны троцкизму и на которых можно было бы положиться в отношении бдительности. Я уже не говорю о ряде технических мелочей, которые не имеют здесь значения.

Во исполнение этой директивы Крестинский был связан с Тухачевским. В течение всего этого периода времени, с 1933 по 1937 г. у меня связь была с Рыковым и с Рудзутаком. Наиболее существенный момент в этих переговорах с Седовым — это вопрос относительно наметки состава правительства.

ВЫШИНСКИЙ. Ну, это, может быть, потом немножко. Пока по существу преступной деятельности расскажите.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я перечисляю главнейшие вопросы. [Затем в этих директивах также сообщал] Седов также передал директивы Троцкого по организации [об установках Троцкого в отношении] террора, указывая, что в тот период эти указания о терроре — они не должны иметь непосредственного практического отношения ко мне и к Крестинскому по конспиративным соображениям, т.к. по этому поводу даются специальные поручения имеющейся на этот счет специальной организации Ивана Никитича Смирнова.

В 1933 же году были директивы и указания в отношении [осуществления] вредительства в области внешней торговли. Поскольку Седов сообщил об имеющемся *соглашении у Троцкого*[7] с соответствующими германскими кругами, вопрос вредительства имел с этой точки зрения очень существенное значение для Троцкого. [, и качество] Для поддержания и его авторитета, и поддержания [этого] соглашения. [, причем о] Основные линии вредительства шли в направлении возможной помощи в области внешней торговли интересам Германии и Японии. [с этой точки зрения.] Затем был поставлен вопрос, и он несколько раз и очень настойчиво ставился со стороны Троцкого и Седова, [это] вопрос о финансировании [, использовании внешней торговли,] через каналы[ов] внешней торговли [для финансирования] троцкистского движения. В течение 1935—1936 гг. так же был известен обмен письмами из-за границы в Москву и обратно по этим вопросам. Я остановлюсь на письме 1937 г., которое пришло на имя Крестинского уже после процесса над Пятаковым.

ВЫШИНСКИЙ. Это уже 1937 г.?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да.

ВЫШИНСКИЙ. А несколько раньше? Я бы хотел остановиться, скажем, возьмем 1935 или даже 1934 г., вот эту вторую вашу встречу в Карлсбаде.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я об этом говорил.

ВЫШИНСКИЙ. Я понимаю, что вы говорили. Как тогда ставился вопрос о войне?

РОЗЕНГОЛЬЦ. В отношении войны линия у Троцкого была на поражение [и вопрос о перевороте возможном]...

ВЫШИНСКИЙ. Предполагалась, что будет война? Когда?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [Это несколько оттягивалось, в] В 1935 и 1936 гг.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, Троцкий предполагал, что война должна возникнуть в 1935—1936 гг. и в этой связи...

РОЗЕНГОЛЬЦ. Стоял вопрос о перевороте. Причем здесь произошло изменение в установках, потому что [в этот период] сначала шел вопрос о желательности и необходимости осуществления военного переворота применительно к срокам возможного начала войны. Тут разница могла быть в течение нескольких недель. [В то время как] А потом ввиду выяснившейся оттяжки войны стал вопрос о том, что желательно ускорить переворот. [, э] Это было уже в 1937 г., не дожидаясь военных событий.

ВЫШИНСКИЙ. Хорошо. Значит, в 1934 г., во время беседы с Седовым, стоял вопрос о войне 1935—1936 гг. и о ставке на поражение.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да.

ВЫШИНСКИЙ. Не пришлось ли вам в 1934 г. говорить с кем-либо из руководителей блока на эту же тему? [.]

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я так точно не вспоминаю в отношении 1934 г., трудно по отдельным датам вспомнить.

ВЫШИНСКИЙ. Но Рыкова в 1934 г. не встречали?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Несомненно, встречал. Во всяком случае, после этих директив такой обмен и контакт был.

ВЫШИНСКИЙ. Был?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Дальше.

РОЗЕНГОЛЬЦ. В 1937 г. ...

ВЫШИНСКИЙ. До 1937 г. еще один вопрос — не пришлось ли вам с Рыковым на эту тему говорить и в 1936 г.?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Об этом были разговоры в течение всего этого периода и в 1934, и в 1935 и в 1936 гг.

ВЫШИНСКИЙ. Шла подготовка?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да, причем у Рыкова была главная ставка и надежда на восстание в деревне.

ВЫШИНСКИЙ. Это до 1936 г., а в 1936 г. на что была главная ставка?

РОЗЕНГОЛЬЦ. На военный переворот, на группу Тухачевского.

ВЫШИНСКИЙ. Вы не припоминаете, как вообще Рыков относился к оттяжке сроков [восстания Тухачевского.] контрреволюционного выступления?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Он относился к оттяжке сроков выступления очень нежелательно.

ВЫШИНСКИЙ. Нервничал?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Он, понятно, не очень нервничал, [а было опасение у] Рыкова и других [о том] было опасение, что оттяжка [этим самым] может вызвать целый ряд провалов. [и может дезорганизовать.]

ВЫШИНСКИЙ. Говорил ли вам Рыков, что Тухачевский обещает выступить, а не выступает?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. А кто еще говорил?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Об этом говорил и Крестинский, и Седов передавал мнение Троцкого. Так что это был постоянный и основной метод в разговорах.

ВЫШИНСКИЙ. Позвольте спросить обвиняемого Крестинского и Рыкова?

[Обвиняемый] Подсудимый Крестинский, подтверждаете ли вы показания обвиняемого Розенгольца?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, но есть некоторые сравнительно незначительные неточности.

ВЫШИНСКИЙ. В основном?

КРЕСТИНСКИЙ. В основном, да. Но неточность заключается в том, что в 1933 г., вначале, у меня не было письма от Троцкого, от него, видимо, имел письмо Радек.

ВЫШИНСКИЙ. А о письме на имя Рыкова вы знали?

КРЕСТИНСКИЙ. От Радека я знал.

ВЫШИНСКИЙ. Он показывал?

КРЕСТИНСКИЙ. Нет, он рассказывал.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, вы знали?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, я знал. Но письма я начал получать после Меранского свидания и разговаривал с Тухачевским не в 1933, а в 1934 г.

ВЫШИНСКИЙ. [Меня интересует такой вопрос,] Подсудимый Крестинский, скажите, в 1936 г. вы говорили Розенгольцу о том, что Тухачевский медлит с [восстанием] контрреволюционным выступлением?

КРЕСТИНСКИЙ. Говорил, но тут, по-моему, иначе было.

ВЫШИНСКИЙ. Говорили на эту тему или нет?

КРЕСТИНСКИЙ. Да. Дело в том, что в 1933 г. Троцкий разговаривал со мной в Меране, он подробно развивал пораженческую теорию.

ВЫШИНСКИЙ. Вы об этом потом скажете, а вы скажите в части показаний, которые суд слышал от обвиняемого Розенгольца, который говорил, что в 1936 г. Рыков нервничал и говорил, что Тухачевский назначает срок осуществления своего преступного плана — восстания и оттягивает. Об этом сказал Розенгольц, говорил и Крестинский. Я спрашиваю, правда это?

КРЕСТИНСКИЙ. Это не так, потому что с самого начала с Тухачевским было обусловлено, по поручению Троцкого, что выступление будет увязываться с войной. [, потом изменения этого произошли только в] *В конце 1936 г. [и] вопрос был поставлен одновременно и Троцким за границей в письме Рыкову[8] и Тухачевским самим о том, чтобы ускорить переворот и чтобы этого не увязывать с началом войны.*[9]

ВЫШИНСКИЙ. То есть выступать, не дожидаясь войны?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. То есть ускорить войну, то есть поторопиться.

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, Тухачевский торопил?

КРЕСТИНСКИЙ. В конце 1935 г. Тухачевский стал торопить.

ВЫШИНСКИЙ. А вы в это время торопили его?

КРЕСТИНСКИЙ. Я с ним согласился.

ВЫШИНСКИЙ. Торопили или нет?

КРЕСТИНСКИЙ. Я не торопил, но соглашался.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, вы [держались точки зрения, что] считали, что надо ускорить [войну] контрреволюционное выступление, т.е. поторопиться. Если держались такой точки зрения, значит, торопили?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, но в более поздний период.

ВЫШИНСКИЙ. В конце 1936 г.? Мне важно знать, что вами овладевало нетерпение, нетерпеж, ускорение Тухачевским восстания, и об этом вы заявили Розенгольцу.

КРЕСТИНСКИЙ. Да, в 1936 г.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, он правильно говорит?

КРЕСТИНСКИЙ. Это было в ноябре месяце 1936 г.

ВЫШИНСКИЙ. Но ноябрь 1936 г., это 1936 г.?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Позвольте спросить обвиняемого Рыкова?

Обвиняемый Рыков, правильно ли излагает вопрос обвиняемый Розенгольц?

РЫКОВ. Относительно Тухачевского?

ВЫШИНСКИЙ. Вы с Тухачевским разговаривали?

РЫКОВ. С Тухачевским? Нет.

ВЫШИНСКИЙ. С Розенгольцем разговаривали?

РЫКОВ. С Розенгольцем я разговаривал раза два.

ВЫШИНСКИЙ. Относительно того, что вы торопили и говорили, что Тухачевского надо торопить?

РЫКОВ. Нет, этого не было.

ВЫШИНСКИЙ. Обвиняемый Розенгольц, где у вас происходила встреча?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Встреча с Алексеем Ивановичем Рыковым была в кулуарах Совнаркома, и я твердо помню, что такой разговор был.

ВЫШИНСКИЙ. Был?

РЫКОВ. Я тоже твердо помню, что такого разговора не было.

ВЫШИНСКИЙ. А о выступлениях, предполагавшихся Тухачевским, вам было известно?

РЫКОВ. Я вчера сообщал, что существовала военная группа, связанная с переворотом и заговором.

ВЫШИНСКИЙ. А сегодня это подтверждаете?

РЫКОВ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Вы только не припомните такого разговора с Розенгольцем, но сам факт остается фактом?

РЫКОВ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Но с существовавшей заговорщической группой вы были в связи?

РЫКОВ. Я был в связи через Томского и Енукидзе.

ВЫШИНСКИЙ. Через Томского и Енукидзе?

РЫКОВ. Совершенно правильно.

ВЫШИНСКИЙ. (К Розенгольцу). Вы припоминаете, что Крестинский и Рыков говорили на эту тему?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Как вы реагировали на арест Пятакова в этом плане?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [Я к этому и перехожу.] Уже после [процесса] суда над Пятаковым пришло письмо [из-за границы] от Троцкого, в котором ставился вопрос о необходимости максимального форсирования военного переворота Тухачевским. В связи с этим было совещание [.] у меня на квартире.

ВЫШИНСКИЙ. А что это за письмо было, нельзя ли подробнее узнать?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Там Троцким ставилось несколько вопросов. Прежде всего указывалось, что если будут медлить, то произойдет то, что [по отдельным] по частям будут разгромлены все контрреволюционные силы. Поэтому, поскольку уже значительный разгром кадров произведен, необходимо ряд возможных акций максимально ускорить.

ВЫШИНСКИЙ. Например.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Главным образом, ставилось два вопроса: первый вопрос — относительно того, чтобы на постановление о Пятакове ответить террористическими актами.

ВЫШИНСКИЙ. Т.е. на приговор суда?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [Да, на постановление] В ответ на приговор суда о расстреле Пятакова [ответить] ставился вопрос об организации террористических[ми] актов.[ами.]

ВЫШИНСКИЙ. В отношении кого?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [В ответ на приговор суда о расстреле Пятакова ставился вопрос об ответе террористическими актами в] В отношении руководителей партии и правительства и вопрос в отношении максимального форсирования военного переворота.

ВЫШИНСКИЙ. Больше ничего в этом письме не содержалось?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Ставился вопрос о большей активности меня и Крестинского.

ВЫШИНСКИЙ. [Не] А не содержалось ли в этом письме мнения Троцкого о поведении на суде Пятакова? Не припоминаете ли вы, что в этом письме Троцкий давал оценку поведения на суде Пятакова [на суде], сознавшегося в своих преступлениях?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я точно не припоминаю этого момента. Здесь мне наиболее запомнились два момента, о которых я говорил: относительно активного момента в предложении Троцкого об ответе терактами и вопрос относительно ускорения военного переворота.

ВЫШИНСКИЙ. Это два вопроса по существу о преступной деятельности, а третий вопрос по отношению тактики.

(К суду). Разрешите спросить обвиняемого Крестинского.

Обвиняемый Крестинский, вы не припоминаете, что Троцкий писал в этом письме?

КРЕСТИНСКИЙ. В одном из писем, полученных в первой четверти 1937 г. по линии Аркадия Павловича...

ВЫШИНСКИЙ. Что значит по линии Аркадия Павловича?

КРЕСТИНСКИЙ. Через его заграничную связь.

ВЫШИНСКИЙ. Через Розенгольца?

КРЕСТИНСКИЙ. Да. У меня связь после отъезда Бессонова и его ареста оборвалась.

[Так, в] В этом письме было [указано,] негодование Троцкого по поводу поведения Пятакова. [и так, что б] Было предложение о том, чтобы в дальнейшем, если такой случай будет, — так себя не вести.

ВЫШИНСКИЙ. А как себя вести?

КРЕСТИНСКИЙ. Не признавать свою вину.

ВЫШИНСКИЙ. Это еще тогда было указание Троцкого?

КРЕСТИНСКИЙ. Было. Это была в письме как бы деталь, незначительная часть, это не рассматривалось как нечто актуальное, этому было посвящено несколько предложений.

ВЫШИНСКИЙ. На предварительном следствии вы так показывали (лист дела 72): «Второе письмо... В этом письме Троцкий резко критиковал позицию Пятакова на процессе[10] и предлагал, в случае дальнейших арестов, не признавать себя виновными и не давать показания». Правильно ли это?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Да. Так и было?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Может быть, ваше поведение на суде два дня тому назад тоже было продиктовано вот этой директивой?

КРЕСТИНСКИЙ. Нет. [, оно было продиктовано именно теми соображениями...]

ВЫШИНСКИЙ. Но эту директиву Троцкого вы помнили?

КРЕСТИНСКИЙ. Помнил, но не этим было продиктовано мое поведение. Это было увязано с теми моментами, о которых я указал вчера.

ВЫШИНСКИЙ. Вы когда были арестованы?

КРЕСТИНСКИЙ. В конце мая.

ВЫШИНСКИЙ. А когда вы признали себя виновным на предварительном следствии?

КРЕСТИНСКИЙ. В основном преступлении, которое мне было наиболее тяжело признать, именно о связи моей с немецкой разведкой и с генералом Сектом, я сделал через неделю, на первом допросе.

ВЫШИНСКИЙ. А неделю отрицали?

КРЕСТИНСКИЙ. К концу первого допроса я признался.

ВЫШИНСКИЙ. Не потому ли отрицали свою вину, что хотели выполнить директиву Троцкого?

КРЕСТИНСКИЙ. Нет, я просто надеялся, что мне поверят и что...

ВЫШИНСКИЙ. Что вам удастся обмануть.

КРЕСТИНСКИЙ. Что мне удастся обмануть, что мне удастся, тем самым, спастись.

ВЫШИНСКИЙ. Но не удалось!

КРЕСТИНСКИЙ. Не удалось.

ВЫШИНСКИЙ. [Хорошо. Продолжаем с Розенгольцем.] Подсудимый Розенгольц, продолжайте.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Момент, на котором я остановился, это [единственное] совещание, которое было с Тухачевским. Оно было в конце марта. Крестинский на очной ставке внес поправку, что оно было в начале апреля, но это разногласие несущественное. Было совещание с Тухачевским.

ВЫШИНСКИЙ. Где было это совещание?

РОЗЕНГОЛЬЦ. У меня на квартире.

ВЫШИНСКИЙ. У вас на квартире совещание, с кем?

РОЗЕНГОЛЬЦ. С Тухачевским и с Крестинским.

ВЫШИНСКИЙ. Когда было совещание, дайте точную дату?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [Я точно не могу вспомнить. Я помню, что э] Это было в конце марта 1937 г.

ВЫШИНСКИЙ. Дальше.

РОЗЕНГОЛЬЦ. На этом совещании Тухачевский сообщил, что [силы военные, которые у него имеются, и организация — это вполне надежная организация, что] он твердо рассчитывает на возможность переворота, и указывал срок, полагая, что до 15 мая, в первой половине мая ему удастся этот военный переворот осуществить. [, кремлевский переворот осуществить.]

ВЫШИНСКИЙ. В чем заключался план этого [переворота] контрреволюционного выступления?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Тут у Тухачевского был ряд вариантов. Один из вариантов, на который он наиболее сильно рассчитывал, это возможность [значительной] для группы военных, его сторонников [командиров, которые должны были] собраться [в момент какого-либо центрального военного совещания, — собраться] у него на квартире под каким-нибудь предлогом, проникнуть в Кремль, [овладеть Кремлем,] захватить кремлевскую станцию и убить руководителей партии и правительства.

ВЫШИНСКИЙ. Это был его план или был ваш общий план?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Мы этот план его не обсуждали. Он просто сообщил нам его как один из вариантов, на который он возлагает большие надежды.

ВЫШИНСКИЙ. А вы предоставляли уже ему действовать?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Ну, понятно. Мы не могли входить в эти вопросы.

ВЫШИНСКИЙ. А почему он посвящал вас в этот план?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Поскольку мы вообще ставили вопрос о военном перевороте.

ВЫШИНСКИЙ. Как руководители этого выступления?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да.

ВЫШИНСКИЙ. Этого заговора?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да.

ВЫШИНСКИЙ. Позвольте Крестинского сейчас спросить.

(К Крестинскому). Вы подтверждаете это?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, подтверждаю. Совещание это было у Розенгольца.

...Это было в начале апреля. Мы в этом совещании говорили уже об аресте Ягоды и исходили из этого ареста как из факта. Об аресте Ягоды я узнал 2—3 апреля. Значит, это было в апреле месяце.

ВЫШИНСКИЙ. Вы были также осведомлены об участии Ягоды в заговоре?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, я об этом уже говорил вчера.

ВЫШИНСКИЙ. Садитесь.

Обвиняемый Розенгольц, продолжайте.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Тут же встал вопрос о теракте. Мы с Крестинским обсуждали этот вопрос о возможном террористическом акте в отношении Председателя Совнаркома Молотова.

ВЫШИНСКИЙ. Обвиняемый Крестинский, обсуждали вы вопрос о [теракте] террористическом акте против Вячеслава Михайловича Молотова?

КРЕСТИНСКИЙ. Мы обсуждали с ним вопрос иначе — в более широком разрезе...

ВЫШИНСКИЙ. Этот вопрос стоял у вас?

КРЕСТИНСКИЙ. Мыс ним говорили вообще о необходимости восстановить террористическую деятельность троцкистов, прервавшуюся после смерти Пятакова, и на эту тему мы говорили с Розенгольцем и Гамарником, говорили о необходимости террористических актов против руководителей партии и правительства.

ВЫШИНСКИЙ. Против [К]кого именно?

КРЕСТИНСКИЙ. Имелись в виду Сталин, Молотов и Каганович, но специально [теракта] террористического акта в отношении [Вячеслава Михайловича] Молотова в деталях мы не обсуждали.

ВЫШИНСКИЙ. Меня не интересует детали. Был у вас разговор о подготовлявшемся [теракте] террористическом акте против т. Молотова?

КРЕСТИНСКИЙ. Не о подготовлявшемся, а о необходимости подготовить[11].

*ВЫШИНСКИЙ. [Но вы] И так вы говорили о необходимости подготовить теракт для того, чтобы его подготовить[12]?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, конечно.

ВЫШИНСКИЙ. Садитесь.*[13]

Обвиняемый Розенгольц, продолжайте.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Теперь — в отношении отдельных крупнейших отраслей этих преступлений и преступной деятельности...

ВЫШИНСКИЙ. Позвольте поставить один вопрос предварительно. После ареста Ягоды Крестинский не высказывал ли вам своих требований об ускорении вооруженного восстания?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Он высказывал это все время и в течение 1936 г. и в течение 1937 г.

ВЫШИНСКИЙ. А после ареста Ягоды?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я так точно не помню даты ареста, когда это было, но, во всяком случае, это должно было совпадать, потому что этот вопрос он ставил и в марте, и в апреле стоял этот вопрос.

ВЫШИНСКИЙ. Мне интересно знать — роль Крестинского в вашем заговоре была достаточно активной или нет?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Об ускорении переворота Крестинский совершенно отчетливо ставил вопрос.

ВЫШИНСКИЙ. Одно дело отчетливо ставить вопрос, другое дело — направлять это дело, — торопить, организовывать, настаивать на осуществлении плана заговора.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Все переговоры с Тухачевским вел Крестинский, за исключением одного совещания, которое было у меня.

ВЫШИНСКИЙ. Насколько я понимаю, по вашей концепции так выходило, что основная ваша надежда в этом преступном замысле была на группу Тухачевского. Так это?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. С этой группой прямую и непосредственную связь держал кто?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Крестинский.

ВЫШИНСКИЙ. Следовательно, он в известной мере, как член блока, организует деятельность этой группы. Так я понимаю?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Понятно.

ВЫШИНСКИЙ. Следовательно, ему в этом деле принадлежит одна из ведущих ролей?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Он все время торопил Тухачевского...

ВЫШИНСКИЙ. И когда вы на предварительном следствии говорили, что Крестинский после ареста Ягоды или даже раньше — после ареста Пятакова — особенно остро ставил вопрос перед Тухачевским, то это так и было в действительности? Это характеризует энергию, какую развивал тогда Крестинский в этом вопросе?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я не хочу и не имею оснований специально выделять Крестинского...

ВЫШИНСКИЙ. Вы — нет, а у меня есть основания...

ВЫШИНСКИЙ. Я вас спрашиваю как человека, который вместе с Крестинским организовал этот черный заговор.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Крестинский так же, как и я, считал необходимым ускорение этого переворота и торопил Тухачевского систематически.

ВЫШИНСКИЙ. [Обвиняемый Крестинский, п][14] Правильно ли, что вы систематически торопили с [этим] переворотом Тухачевского?

КРЕСТИНСКИЙ. Начиная с ноября 1936 г. я был решительным сторонником максимального ускорения этого переворота. Торопить Тухачевского не приходилось, ибо у него было такое же настроение, и он сам поставил перед нами — перед правыми, передо мной, Розенгольцем и Рудзутаком — этот вопрос и просил нашего согласия на отделение этого выступления от военного нападения. Так что торопить его не приходилось. [и н] Наши настроения в вопросе в перевороте совпадали.

ВЫШИНСКИЙ. [Обвиняемый] (Розенгольцу). Розенгольц, почему вы утверждаете, что Крестинский систематически торопил Тухачевского с осуществлением этого переворота?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Потому что он сам информировал меня об этом, информировал о том, что он ведет переговоры в течение длительного времени и что Тухачевский дает ему обещания, устанавливает сроки, которые не выдерживает.

ВЫШИНСКИЙ. Обвиняемый Крестинский, вы высказывали мысль о необходимости ускорить этот акт?

КРЕСТИНСКИИ. До ноября 1936 г. я не мог этого делать, потому что для всех нас было несомненным в то время, что это выступление не может произойти ранее нападения на Советский Союз иностранных государств. Но после этого у нас были совместные разговоры, и стоял вопрос о том, как ускорить это выступление. Это было в пределах марта 1937 г., со времени возвращения Тухачевского из отпуска[15], и до конца марта я с ним несколько раз говорил на эту тему, а затем сообщил Розенгольцу, но не в такой форме, что Тухачевский назначил какой-то определенный срок и его не выдерживает, потому что срока никакого не было установлено. На квартире у Розенгольца разговор был более определенный. Тухачевский предполагал поехать в Лондон на коронацию английского короля[16], чтобы не вызывать никаких подозрений. Но когда выяснилось, что эта поездка отменена, он сказал, что в первой половине мая он поднимет восстание.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, Тухачевский заявил, что в первой половине мая он поднимет восстание?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, он это заявил.

ВЫШИНСКИЙ. Продолжайте, обвиняемый Розенгольц.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я хочу теперь коснуться преступного использования канала Наркомвнешторга в своей троцкистской деятельности.

ВЫШИНСКИЙ. (Розенгольцу.) [А относительно встреч] Что вы скажете о ваших встречах с Гамарником? [вы считаете вопрос исчерпанным?]

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я подтверждаю те показания, который я давал на предварительном следствии.

ВЫШИНСКИЙ. Какие [?] именно? [Суд, может быть, не слышал их.]

РОЗЕНГОЛЬЦ. [По вопросу о] Относительно Гамарника основным моментом является то, что Гамарник сообщил о своем предположении, по-видимому, согласованном с Тухачевским, о возможности *захвата здания Наркомвнудела*[17] во время военного переворота. Причем Гамарник предполагал, что это нападение осуществится какой-нибудь войсковой частью непосредственно под его руководством, полагая, что он в достаточной мере пользуется партийным, политическим авторитетом в войсковым частях. [Он считал, рассчитывал, что это нападение, несомненно, должно увенчаться успехом.] Он рассчитывал, что в этом деле ему должны помочь некоторые из командиров, особенно лихих. Помню, что он назвал фамилию Горбачева.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, кроме того, что Тухачевский вас посвящал в план своего преступного заговора, вас также посвящал в этот план и Гамарник?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Крестинский участвовал в этих разговорах с Гамарником в обсуждении этого плана?

РОЗЕНГОЛЬЦ. В этом разговоре он не участвовал.

ВЫШИНСКИЙ. А в другом случае?

РОЗЕНГОЛЬЦ. У меня были разговоры с Гамарником без Крестинского.

ВЫШИНСКИЙ. Крестинский не принимал участие?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Нет.

ВЫШИНСКИЙ. А вам неизвестно — у Крестинского были такого рода переговоры с Гамарником?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Эти разговоры с Гамарником, которые были у Крестинского, они мне неизвестны.

ВЫШИНСКИЙ. Неизвестны?

(К Крестинскому). Крестинский, что вы скажете по этому поводу?

КРЕСТИНСКИЙ. У нас был один общий разговор с Гамарником и Аркадием Павловичем Розенгольцем, где обсуждался вопрос о терроре. Когда мы увидели, что это дело, с которым мы во времена Пятакова не были связаны, после его расстрела осталось беспризорным в наших троцкистских рядах, потому что этим делом никто не занимался, а вместе с тем было ясно, и Троцкий писал о необходимости террористических актов, тогда мы встретились втроем, чтобы переговорить относительно того, как быть. И в этом разговоре мы единодушно пришли к тому мнению, что из нас троих, в качестве людей, могущих за это дело взяться, мы с Розенгольцем не подходим, т.к. по роду нашей работы и наших связей мы не были связаны с теми группами членов партии и граждан, которые бы могли взять на себя задачу по подготовке и совершению террористических актов.

ВЫШИНСКИЙ. Словом, это дело взял на себя Гамарник?

КРЕСТИНСКИЙ. Да. И после этого мы уже с ним — ни Розенгольц, ни я — не говорили конкретно о том, что он делает, а он нам говорил, что это у него идет, что он подбирает кадры, подбирает группы.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Относительно использования каналов связей по внешней торговле для преступных троцкистских связей. Я бы мог назвать, что Иван Никитич Смирнов в свое время использовал внешнюю торговлю. Я знал, что Гольцман работал во внешней торговле, затем Герцберг, работал такой в Берлине и имел связь с Троцким, потом Биркенгоф поддерживал связь с Троцким, с Гавеном. В более последнее время это Краевский и Шостак. Но основная связь осуществлялась через Наркоминдел, поскольку в руках Крестинского была почта.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, дипломатическая почта использовалась? [Продолжайте.]

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, использовали дипломатическую почту и тех лиц, которые имели у него дипломатический паспорт, так что свободно могли перевозить все, что им надо.

ВЫШИНСКИЙ. Продолжайте.

РОЗЕНГОЛЬЦ. [Также п] Преступно была использована внешняя торговля в отношении использования и расхищения средств для финансирования троцкистского движения. Не касаясь целого ряда, может быть, незначительных операций, [я] назову[вал бы] два наиболее крупных примера. Первое это операции, которые осуществлял Краевский в размере до 300.000 долларов [в целом], которые были переданы троцкистской организации или Троцкому непосредственно.

ВЫШИНСКИЙ. В распоряжение Троцкого?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

(Движение в зале.)

ВЫШИНСКИЙ. Краевским?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. По вашему поручению?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да. Осуществлялось это через соответствующие фирмы путем использования Седова в качестве комиссионера. [и] затем это [непосредственно лично мною] финансирование было организовано также мною лично, когда я вошел в соглашение с одним официальным лицом в Москве при заключении договора.

ВЫШИНСКИЙ. С каким таким официальным лицом?

РОЗЕНГОЛЬЦ. С представителем одного из государств.

ВЫШИНСКИЙ. Одного из иностранных государств?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да. Относительно соглашения, по которому, примерно, около 110 тыс. долларов ежегодно, в течение трех лет, должен был получать Троцкий.

ВЫШИНСКИЙ. Так что финансирование Троцкого было вами налажено [и] регулярно[е] и как следует?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да. [Вот, что я сообщил, теперь подтверждаю.]

ВЫШИНСКИЙ. Это более крупное, а по мелочам? Например, в 1933 г. было передано в распоряжение Троцкого 2 тыс. фунтов стерлингов.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Это помимо меня, но с моего ведома, конечно, я говорю это не к тому, чтобы себя выгородить, но для точности.

ВЫШИНСКИЙ. Это по линии внешней торговли, а вы были тогда...

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я был Наркомом внешней торговли и с моей санкции и с ведома...

ВЫШИНСКИЙ. Значит, вами. Значит, 2 тыс. фунтов стерлингов передано. Это тоже крупная сумма, но перед 110 тыс. долларов — это мелочь. А в 1931 г. 15 тыс. фунтов стерлингов тоже было передано Троцкому?

*РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да.

ВЫШИНСКИЙ. Может быть, вы скажете, как это — 15 тыс. фунтов стерлингов — это не фунт изюма, это 15 тыс. стерлингов.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, 15 тыс. фунтов, потом еще один раз 10 тыс. фунтов.

ВЫШИНСКИЙ. 15 тыс., потом 10 тыс., потом 2 тыс., набирается уже 27 тыс. фунтов стерлингов.*[18]

РОЗЕНГОЛЬЦ. И еще 20 тысяч марок.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, деньги все-таки приличные.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да. Я назвал с самого начала только две, наиболее крупные суммы.

ВЫШИНСКИЙ. Я понимаю. К этому еще добавить 300 тыс. долларов. За какой срок? [За шесть лет?]

РОЗЕНГОЛЬЦ. Это с 1933 г.

ВЫШИНСКИЙ. С 1931 г.?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да. [Это п] По Экспортлесу 300 тыс.

ВЫШИНСКИЙ. По Экспортлесу — это особо. Дальше еще что [нам расскажете?] вы имеете показать.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Теперь я хотел отметить еще, что в более ранние годы — в 1923 г., в связи с имевшимся у меня деловым контактом...

ВЫШИНСКИЙ. С кем?

РОЗЕНГОЛЬЦ. С немецкими военными кругами, Троцкий предложил [мне] передать Секту сведения о советских военно-воздушных силах.

ВЫШИНСКИЙ. А вы передали?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, я эти сведения [я] передал.

ВЫШИНСКИЙ. Кроме денег Троцкому, вы еще передали шпионские сведения Секту?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, да, это было в 1923 г.

ВЫШИНСКИЙ. И позже, потом?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Начиная с 1931 г. передавались сведения [были] о заказах по внешней торговле.

ВЫШИНСКИЙ. Секретные, государственные?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да. [, да, безусловно.]

ВЫШИНСКИЙ. В течение долгого срока вы обслуживали, таким образом, иностранную разведку?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Эти сведения были с 1931 г. до 1935 г. и 1936 г.

ВЫШИНСКИЙ. А в 1937 г.?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Не было.

ВЫШИНСКИЙ. Почему?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я говорю просто, какая картина была.

ВЫШИНСКИЙ. Но почему такая картина? Почему в 1937 г. вы ничего не передавали?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Не были встреч.

ВЫШИНСКИЙ. Не было случая подходящего?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, не было случая.

ВЫШИНСКИЙ. А в 1923 г. вы передали генералу Секту шпионские сведения по поручению Троцкого?

РОЗЕНГОЛЬЦ, Да, да.

ВЫШИНСКИЙ. Вам не известно [, кроме того, что вы передали Секту шпионские сведения,] еще кто-либо другой передавал ли аналогичные сведения Секту в то время ?

РОЗЕНГОЛЬЦ. [Я этого не знаю.] Я знал, что у Крестинского была какая-то нелегальная связь с Рейхсвером.

ВЫШИНСКИЙ. Когда вы об этом узнали?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Примерно в этот же период и позже несколько, затрудняюсь сказать, но характера этой связи не знаю.

ВЫШИНСКИЙ. О характере этой связи, может быть, скажет обвиняемый Крестинский.

Обвиняемый Крестинский, о какой связи с Рейхсвером говорит Розен-гольц?

КРЕСТИНСКИЙ. В 1921 г. Троцкий предложил мне, воспользовавшись встречей с Сектом, при официальных переговорах предложить ему, Секту, чтобы он оказывал Троцкому систематическую денежную субсидию для разворачивания нелегальной троцкистской работы, причем предупредил меня, что если Сект попросит в качестве контртребования оказание ему услуг в области шпионской деятельности, что на это нужно и можно пойти. О том разговоре, который был у меня с Троцким при даче мне поручений, об этом я буду говорить потом. Я поставил этот вопрос перед Сектом, назвал сумму 250.000 марок золотом[ыми], т.е. 60.000 долларов [тогдашних] в год. Генерал Сект, поговоривши со своим заместителем, начальником штаба, [он попросил прервать наш с ним разговор, отошел, поговорил с ним и после этого] дал принципиальное согласие и поставил в виде контртребования, чтобы Троцкий в Москве или через меня передавал ему, хотя бы и не систематически, некоторые секретные и серьезные сведения военного характера, настолько секретные и серьезные, чтобы немецкий военный атташе при разговоре получить от Красной Армии их не мог бы. Кроме того, ему оказывалось содействие в выдаче виз некоторым нужным им людям, которых бы они посылали на территорию Советского Союза в качестве разведчиков. Это контртребование генерала Секта было принято, и начиная с 1923 г. этот договор стал приводиться в исполнение.

ВЫШИНСКИЙ. Вы передавали шпионские сведения?

КРЕСТИНСКИЙ. По-моему не я, но мы — русские троцкисты. Но были случаи, когда эти сведения передавал непосредственно я генералу Секту.

ВЫШИНСКИЙ. Вы лично передавали?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, [но редки были случаи, когда] мне приходилось также получать пару раз деньги.

ВЫШИНСКИЙ. От кого приходилось вам [пару раз] получать деньги?

КРЕСТИНСКИЙ. От генерала Секта.

ВЫШИНСКИЙ. Где?

КРЕСТИНСКИЙ. У него в служебном кабинете. [, я] Я передавал деньги непосредственно Троцкому, когда ездил в Москву.

ВЫШИНСКИЙ. Лично?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, не привлекал к этому никого.

ВЫШИНСКИЙ. Переговоры с Сектом начались с какого года?

КРЕСТИНСКИЙ. Это было весною и летом 1922 г. В обвинительном акте сказано в 1921 г. Это явление не имеет большого значения, но эта первая встреча официального характера, которую Троцкий предложил использовать, произошла зимой с 1921 г. на 1922 г.

*ВЫШИНСКИЙ. Эта встреча уже была использована?

КРЕСТИНСКИЙ. Узнавши об этих встречах, Троцкий предложил использовать их, последнюю встречу, которая происходила в конце весны или лета 1922 г. Это не имеет значения с точки зрения моего обвинения.*[19]

ВЫШИНСКИЙ. Уже зимой 1921—1922 гг., т.е. начиная с 1921 г. вы установили связь с Рейхсвером в лице генерала Секта.

КРЕСТИНСКИЙ. Связь преступного характера была установлена с 1922 г.

ВЫШИНСКИЙ. Вы вначале организовали связь, а потом?

КРЕСТИНСКИЙ. А потом она переросла в преступную связь.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, перешла в преступную связь?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, с 1922 г. — в преступную связь.

ВЫШИНСКИЙ. Садитесь. [, обвиняемый Крестинский.]

Значит, вы, Розенгольц, с 1923 г. уже связывались с германской разведкой?

РОЗЕНГОЛЬЦ. С Сектом непосредственно.

*ВЫШИНСКИЙ. Вы это разделяете?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я просто для уточнения.*[20]

ВЫШИНСКИЙ. Значит, вы, подсудимый Розенгольц, с 1923 г. [вы] начали передавать шпионские сведения иностранным государствам?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Правильно.

ВЫШИНСКИЙ. Продолжайте дальше.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Я должен также сообщить, хотя об этом я показывал на предварительном следствии, о том, что *мной в 1926 г. были даны сведения Фар[ф]бану[21] — английскому журналисту, который в то же время являлся троцкистом.*[22] Эти сведения касались внешней политики СССР. После этого в период 1932—1935 гг. давал сведения приезжавшему от его имени редактору англо-русского журнала Толпатову (?) («Толбутон»?)[23] о заказах по внешней торговле.

Теперь относительно вредительства, [которого я касался,] я хочу отметить, что это вредительство ставило [себе] задачей помощь Германии, главным образом, и частично Японии. [Кроме того, вредительство было непосредственно и в экономических и политических интересах Советского Союза.]

Из наиболее крупных [примеров] актов этого вредительства, которое, понятно, является одновременно и изменнической деятельностью, я назову заключение нефтяного договора с Германией, назову факт экспорта золотоотходов [также] в Германию, в то время как рациональнее было бы их перерабатывать в Советском Союзе. [,] Далее, экспорт цинковых концентратов, [заключение договора в 1936 г., а] Авансовый экспорт, затем экспорт чугуна в Японию по удешевленным ценам и в значительном количестве в тот период, когда на рынке была острая нужда в чугуне, выдача фрахтовых ордеров с задержкой, что вызвало переплату, заключение ряда невыгодных условий в договорах, в частности, [о] формулировку[е] пункта о форс-мажоре. Также задержка экспорта в Монголию, Западный Китай.

Особенно нужно отметить вредительство, вытекающее из задачи на поражение, — это задержка оборонного импорта.

ВЫШИНСКИЙ. Об этом вы более подробно расскажете в закрытом заседании. Я думаю, что сейчас не следует касаться этого вопроса.

РОЗЕНГОЛЬЦ. Вот, собственно, все основное. [, как вы просили. Я вкратце об этом изложил.]

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ. Есть у вас вопросы к обвиняемому, т. Прокурор?

ВЫШИНСКИЙ. Нет.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ. Садитесь, пожалуйста.

ВЫШИНСКИЙ. Позвольте допросить Крестинского.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Подсудимый Крестинский, расскажите вкратце о вашей [к.р.] контрреволюционной деятельности, не останавливаясь на тех моментах, которые уже освещены.

КРЕСТИНСКИЙ. Я начал мою нелегальную [к.р.] троцкистскую деятельность в конце 1921 г., когда по предложению Троцкого я дал свое согласие на [организацию] создание нелегальной троцкистской организации и на включение меня в состав [ее] центра, предусмотренного в составе: Троцкого, Пятакова, Серебрякова, Преображенского и меня, Крестинского. Это предложение Троцкий сделал мне сейчас же после X съезда. Тогда я это отверг, потому что мне казалось, что разногласия мои с партией носят эпизодический характер и что я смогу по возвращении из моего летнего отпуска для лечения продолжать партийную работу, не чувствуя себя ограниченным в правах, и что у меня никаких основания и побуждений для какой-либо деятельности совместно с Троцким не было. Но когда во время моего заграничного лечения выяснилось, что я получил назначение в Берлин и после моего приезда просьба моя об отмене этого назначения была отклонена, — Троцкий стал мне говорить, что это назначение вызывается не деловыми соображениями, что я для заграничной работы не гожусь, языка не знаю, заграницы не знаю, что это является шагом отстранить меня навсегда от партийной работы. В результате такого рода систематической, в течение пары недель, обработки меня, я дал свое согласие на вступление в эту организацию, что было явным нарушением как партийного устава, так и специального постановления X съезда о запрещении [и] группировок. Это было преступление еще внутрипартийного характера, которое не повлекло бы за собой для меня, в случае моего рассказа об этом партийному руководству, — тяжелых последствий. [Но г] Годом позднее я [сделал] совершил уже преступление [, которое считаю непоправимым и определившим собою дальнейшее мое контрреволюционное развитие. Э] — это именно то, о чем я рассказал во время [показаний] допроса подсудимого Розенгольца, — [именно] мое соглашение по поручению Троцкого [от имени троцкистской организации] с генералом Сектом, с Рейхсвером в его лице, о финансировании троцкистской организации в обмен на те услуги шпионско-разведывательного характера, которые мы при этом брались оказывать Рейхсверу. Тогда, когда Троцкий давал мне это поручение, я, главным образом, из большого опасения, но опасения не страха, а так сказать, некоторого внутреннего содрогания, отнесся к этому предложению, указав, что это является шпионажем и изменой отечеству. Но Троцкий аргументировал тем, что наша внешнеполитическая линия с Германией того периода совпадает, что Германия разрушена войной и, во всяком случае, ввиду наличия в Германии реваншистских настроений в отношении к Франции, Англии и Польше, исключено на ближайшее время столкновение ее с Советским Союзом или в то время Советской Россией, что поэтому можно пойти на это дело без того, чтобы совершать фактически тяжелое преступление.

В своем фракционном озлоблении я дал себя убедить этими несерьезными, детскими аргументами. Соглашение было заключено.

ВЫШИНСКИЙ. Эти аргументы — скорее, не детские, а изменнические.

КРЕСТИНСКИЙ. Детские — с точки зрения их неубедительности, с точки зрения их пустоты и легкости, даже для ребенка, опровергнуть эти аргументы.

ВЫШИНСКИЙ. Но вы-то ведь не ребенок.

КРЕСТИНСКИЙ. Вот я и говорю, что хотя это были аргументы, которые даже для юноши, для ребенка были бы неубедительными, тем не менее, я дал себя убедить этими аргументами.

ВЫШИНСКИЙ. Почему вы дали себя убедить?

КРЕСТИНСКИЙ. Я уже сказал: во фракционном озлоблении, в стремлении к борьбе с руководством.

ВЫШИНСКИЙ. Может быть, вас не особенно надо было убеждать?

КРЕСТИНСКИЙ. Я уже сказал, что первые возражения я привел по традиции, по внутреннему, независящему от ума побуждению. Это была у меня репульсивная эмоция, не сознательная, но я ее подчинил разуму...

ВЫШИНСКИЙ. Троцкистскому разуму?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, троцкистскому разуму, давши убедить себя этими троцкистскими изменническими аргументами. С 1923 г. [это] соглашение об этом приводилось в исполнение, главным образом, в Москве, иногда в Берлине. Но поскольку я был человеком, заключившим это соглашение, поскольку я его иногда выполнял и поскольку я был членом той организации, от имени которой это соглашение было заключено, то, конечно, всю политическую ответственность и за те акты, которые были сделаны в Москве, я, естественно, полностью несу. Это соглашение не осталось в неизмененном виде. В 1926 г. Рейхсвер поставил вопрос об отказе от этого соглашения. Я [не] думаю, что[бы] это [было искреннее желание отказаться от этого соглашения, но это] был тактический шаг для того, чтобы поставить нам повышенные требования...

ВЫШИНСКИЙ. Кому «нам»?

КРЕСТИНСКИЙ. Троцкистам. Мы в это время уже привыкли к поступлению регулярных сумм, твердой валюты...

ВЫШИНСКИЙ. Привыкли к получению денег [?] от иностранных разведок?

КРЕСТИНСКИЙ. Да. Эти деньги шли на развивавшуюся за границей, в разных странах, троцкистскую работу, на издательство и прочее...

ВЫШИНСКИЙ. На что - «прочее»?

КРЕСТИНСКИЙ. На разъезды, на агитаторов, содержание некоторых профессионалов в тех или иных странах...

ВЫШИНСКИЙ. На организацию шпионажа?

КРЕСТИНСКИЙ. В тот период, я думаю, на организацию шпионажа, возможно, деньги не нужны были.

ВЫШИНСКИЙ. Розенгольц передавал шпионские сведения в 1923 г. Почему же деньги не нужны были?

КРЕСТИНСКИЙ. Для этого ему не надо было тратить деньги.

ВЫШИНСКИЙ. Ему — нет, но кому-нибудь, может быть, надо было. Ведь ваша троцкистская организация тогда уже шпионажем занималась?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, но деньги, которые получались, шли не на «издержки производства», а шли на...

ВЫШИНСКИЙ. Вы не можете ручаться, что шли деньги на это или не шли.

КРЕСТИНСКИЙ. Не могу. Вероятно, Троцкий получал эти сведения в бесплатном порядке от троцкистов, сидевших в разных учреждениях.

ВЫШИНСКИЙ. Почему, если здесь сидели Розенгольц и Крестинский, то там не могли сидеть свои Розенгольцы и Крестинские, которым тоже нужны были 250 т. марок? Словом, можно сказать, что деньги шли на всякого рода троцкистские, преступные цели?

КРЕСТИНСКИЙ. [Да, на преступные цели.] И в 1926 г., в разгар борьбы троцкистских групп за границей с партийным руководством как в Москве, так и у братских партий[24], отказ от этих денег мог бы подрезать борьбу троцкистов. И поэтому, когда Сект предупредил, что он предполагает прекратить это субсидирование, я, естественно, поставил вопрос — на каких условиях он согласился бы продолжить соглашение. Тогда он выдвинул предложение, что та шпионская информация, которая давалась ему не систематически, от случая к случаю, должна принять более постоянный характер, и кроме того, чтобы троцкистская организация дала обязательство, что в случае прихода ее к власти во время возможной новой мировой войны, эта троцкистская власть учтет справедливы[о]е требования[е] германской буржуазии, т.е., главным образом, требования получения концессий и заключения другого рода договоров.

После [моего сношения с] запроса Троцкого[им] — я не помню, было ли это вначале лета, когда Троцкий находился на лечении в Берлине, или это было позднее, — [но после запроса Троцкого и] получения от него [положительного ответа] согласия, я дал [также] генералу Секту положительный ответ, и наша информация начала носить систематический характер, а не спорадический, как это было раньше. [Точно также были даны в] В устном порядке были даны [эти] обещания насчет будущего послевоенного соглашения.

ВЫШИНСКИЙ. Таким образом, деньги продолжали к вам поступать?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, деньги продолжали поступать.

ВЫШИНСКИЙ. Не скажете ли вы, сколько было всего получено денег?

КРЕСТИНСКИЙ. Начиная с 1923 г. до 1930 г. мы получали каждый год [по той сумме, которую я здесь назвал, —] по 250 тыс. германских марок [.] золотой валюты.

ВЫШИНСКИЙ. Это составит примерно 2 миллиона золотых марок [.] за эти годы?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, примерно 2 миллиона золотых марок.

ВЫШИНСКИЙ. Это то, что вам известно?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, это то, что мне известно.

ВЫШИНСКИЙ. Это соглашение, заключенное с 1923 г., [оно] действовало до 1930 г.?

КРЕСТИНСКИЙ. Через меня до 1930 г. До конца 1927 г. [, до разгрома троцкизма. И] исполнение этого соглашения шло, главным образом, в Москве. Затем с конца 1927 г. почти до конца 1928 г., в течение примерно 10 месяцев был перерыв в получении денег, потому что после разгрома троцкизма[25] я был изолирован, не знал планов Троцкого, не получал от него никакой информации и указаний, и поэтому при получении денег я бы не знал, что с ними делать. С другой стороны, и у немецкой стороны не было побуждений меня торопить, потому что они понимали мое тогдашнее положение, читали в газетах о моем отходе, понимали, что за мной, вероятно, идет наблюдение и что, по всем видимостям, у меня никаких интересующих их сведений нет. Так продолжалось до октября 1928 г., когда я получил от Троцкого, который в то время был в ссылке, из Алма-Аты[26] письмо, переданное мне Райхом.

ВЫШИНСКИЙ. Райхом-Иогансоном?

КРЕСТИНСКИЙ. Нет, это совсем другой человек. Райх-Иогансон был человек Бессонова, с которым он держал связь.[27] В этом письме содержалось указание Троцкого о получении [у] немецких [военных] денег, которые он предлагал передать или Маслову или французским друзьям Троцкого, т.е. Росмеру, Мадлене [Маркс] Паз и другим.

Я обратился к генералу Секту. Он был к этому времени уже в отставке и не занимал никаких постов. Но с его преемниками у меня не было контакта, и я к ним не стал обращаться. Я обратился к Секту, рассказал ему, что прервалась связь в Москве, я имею определенные указания, и просил его оказать мне содействие в этом деле. Он вызвался переговорить с Гаммерштейном и получить деньги. Деньги он получил.

ВЫШИНСКИЙ. А кто такой этот Гаммерштейн?

КРЕСТИНСКИЙ. Гаммерштейн был в тот период начальником штаба Рейхсвера, а с 1930 г. стал командующим Рейхсвером.

Он получил эти деньги, и я к нему зашел — не помню, тогда ли или после, но я зашел к нему. При нашем свидании он завел со мной, не говоря о нашей обязанности сообщать шпионские сведения, [завел со мной] *политическую беседу на международные темы с тем, чтобы получить от меня некоторую информацию. Не помню, какой именно разговор был тогда, но раньше, когда я с ним встречался, я ему сообщал относительно переговоров Довгалевского с Д. ... относительно готовившегося тогда соглашения, и об этом я его поставил в курс до того, как это было опубликовано.*[28] Затем я сообщил о переговорах Любимова с Муссолини или с помощниками Муссолини о торговом соглашении, о кредитной сделке, опять-таки до того и в более полной форме, чем это было впоследствии опубликовано. В этот первый визит я не помню, о чем мы говорили. [, но н] Небольшую информацию секретного характера я ему дал. [, не давая повода ему напомнить мне о том, что это является нашей обязанностью в виде компенсации тех денег, которые мы получаем от них.]

ВЫШИНСКИЙ. [Но д] Деньги он уплатил[и]?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, деньги он дал.

ВЫШИНСКИЙ. Он знал, за что [он] дает?

КРЕСТИНСКИЙ. Знал. Но я повел беседу так, чтобы не было разговора специально на эту тему.

ВЫШИНСКИЙ. Но раньше, до этого разговор был? Раньше вы с ним о деньгах уславливались?

КРЕСТИНСКИЙ. Конечно.

До получения денег ко мне позвонил Маслов и эзоповским языком спросил, не был ли у меня кто-нибудь и нет ли чего-нибудь для передачи ему. Я к Маслову относился отрицательно, считая его непринципиальным. Я его не любил не за те или другие его троцкистские изменнические настроения, а считал его человеком и в этих вопросах непринципиальным.

ВЫШИНСКИЙ. В каких вопросах?

КРЕСТИНСКИЙ. В троцкистских.

ВЫШИНСКИЙ. А вы считаете себя человеком принципиальным?

КРЕСТИНСКИЙ. Ну, я был троцкист, а он мог быть сегодня троцкистом, завтра отойти от троцкизма, затем опять становился троцкистом...

ВЫШИНСКИЙ. [А] вы всегда были троцкистом?[29]

КРЕСТИНСКИЙ. Я все-таки придерживался более или менее постоянной точки зрения. У меня были некоторые разногласия, были колебания...

ВЫШИНСКИЙ. Но троцкистом всегда были?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, но у меня в троцкистских рядах с Троцким были некоторые разногласия, некоторые колебания, но эту троцкистскую линию я вел все время.

ВЫШИНСКИЙ. Троцкистом вы были всегда?

КРЕСТИНСКИЙ. Да. Маслову я сказал, что для него у меня нет денег, а есть для Росмера и Мадлены [Маркс] Паз. Через десять дней он позвонил и сказал, что приехала Мадлена [Маркс] Паз, сказал, что она остановилась в отеле «Эксцельсиор». Там у меня с ней состоялось свидание, и я передал ей деньги. И так продолжалось до осени 1930 г. Когда я уехал из Германии, [не желая, чтобы это дело прервалось, не желая лишаться этих денег, и в то же время не имея кому их передать, я] наметил два варианта: первый вариант — связать с Сектом Седова, с которым у меня уже к моменту отъезда была встреча и установился контакт, или же связать Путно[30], незадолго до моего отъезда назначенный военным атташе в Берлине, и о котором я знал от [Ивана Никитича] Смирнова, что он [прежде] был троцкистом, и о котором я думал, что он троцкистом является и сейчас, но с которым я не мог разговаривать о передаче денег от Секта ему. Я [поэтому] дал знать Седову, чтобы он постарался приехать в Берлин до моего отъезда, а Секту сказал, что к нему от моего имени или от имени Троцкого зайдет кто-нибудь. Если зайдет Седов или Путно, то он может не требовать от них никакой письменной  рекомендации и легализации и смело иметь с ними дело.

Если же зайдет кто-нибудь третий, то тогда должно быть письмо от Троцкого или записка от меня. На этом мы договорились. Седов не приехал [поехал к Секту] [до моего отъезда, и я уехал, не связавши с Сектом никого, и предоставив, чтобы это произошло после][31] моего отъезда, когда Седов явится; я оставил Якубовичу, второму советнику Торгпредства, который был моим помощником по троцкистским делам, указание — направить Седова к Секту. [В общем,] Седов не попал к Секту. А в 1931 г., когда Пятаков поехал в Берлин заканчивать кредитное соглашение [, вчерне заключенное покойным Орджоникидзе с немецкой делегацией[32], кредитное соглашение, он ехал его оформлять] и выдавать заказы, с ним ехал [, в числе многих людей, Иван Никитич] и И.Н. Смирнов. Тогда я сообщил Пятакову о соглашении, которое было между мною и Сектом, и предложил ему выяснить и, если Путно является [человеком] членом нашей организации, *его в это дело включить*[33]. Пятаков сказал, что сделает это дело, и при возвращении сказал, что дело сделано и что Путно эту связь принял и поддерживает. Так что я больше к денежным делам отношения не имел, они перешли к Путно, а потом непосредственно к Троцкому и Седову, и переросли потом в более крупное соглашение. Теперь скажу о своих встречах...

*ВЫШИНСКИЙ. Поскольку вы заканчиваете этот период вашей преступной деятельности, я хочу уточнить один вопрос. Вы говорите, что зимой 1921 — 1922 гг. у вас возникли эти планы на германский Рейхсвер.*[34]

КРЕСТИНСКИЙ. Планы на использование германского Рейхсвера в преступных, троцкистских целях возникли весной 1922 г.

ВЫШИНСКИЙ. [А вот к] Контакт с Сектом у вашей троцкистской организации имел место даже до 1921 г.?

КРЕСТИНСКИЙ. [Нет, там] Там был контакт с ним, о котором я не хочу говорить в открытом заседании. Это был контакт одного из членов организации, тогда еще не члена нашей организации, и он носил характер не троцкистский.

ВЫШИНСКИЙ. Позвольте, позвольте, мы всего не будем говорить в открытом заседании, но кое-что можно сказать сейчас. Во-первых, кто такой был Копп?

КРЕСТИНСКИЙ. Копп был, вообще, старый меньшевик.

ВЫШИНСКИЙ. В каких отношениях он стоял к Троцкому?

КРЕСТИНСКИЙ. Он с Троцким еще в период довоенный, дореволюционный находился в добрых отношениях, в деловых и личных.

ВЫШИНСКИЙ. А в партийных?

КРЕСТИНСКИЙ. Когда я говорю в деловых, я говорю о партийных его, в то время, меньшевистских делах.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, он был связан с Троцким по меньшевизму и по троцкизму.

КРЕСТИНСКИЙ. Если считать...

ВЫШИНСКИЙ. Мы все знаем, что можно считать.

КРЕСТИНСКИЙ. Был ли он троцкистом формации довоенной, я это просто не знаю.

ВЫШИНСКИЙ. Я не спрашиваю о формации, я спрашиваю вас, кто такой был Копп? Был ли он тогда ближайшим человеком к Троцкому?

КРЕСТИНСКИЙ. Он был близким человеком к Троцкому.

ВЫШИНСКИЙ. Как меньшевик?

КРЕСТИНСКИЙ. Как меньшевик.

ВЫШИНСКИЙ. Как разделявший троцкистские взгляды?

КРЕСТИНСКИЙ. Я думаю, что он был больше меньшевиком, чем троцкистом.

ВЫШИНСКИЙ. А я думаю, что Троцкий был больше меньшевиком, чем троцкистом. (Движение в зале). Хорошо, значит, у нас тут разноречий нет.

КРЕСТИНСКИЙ. Разноречий нет.

ВЫШИНСКИЙ. У вас с Троцким и Коппом был разговор о том, чтобы достать средства для конспиративной троцкистской работы.

КРЕСТИНСКИЙ. Этот разговор был весной 1922 г.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, Копп [заинтересовался] занимался троцкистской, конспиративной работой?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, да.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, можно говорить, что Копп был троцкистом?

КРЕСТИНСКИЙ. Но не в тот период, о котором вы говорили.

*ВЫШИНСКИЙ. А до этого периода он был меньшевиком, связанным с Троцким. Я разницу здесь не вижу. Это для Истпарта.

КРЕСТИНСКИЙ. Нет, но...*[35]

ВЫШИНСКИЙ. Вы говорите так, что в июле 1920 г. по вопросу, о котором вы, очевидно, не думаете здесь говорить, а скажете в закрытом заседании, [что совершенно правильно,] этот самый Копп наладил контакт [, как вы выражаетесь,] с Сектом.

КРЕСТИНСКИЙ. Сект обратился к Коппу.

ВЫШИНСКИЙ. Копп был тогда уполномоченным Красного Креста по эвакуации военнопленных, какое ему дело до Секта?

КРЕСТИНСКИЙ. В то время он был в Берлине фактически неофициальным нашим полпредом.

ВЫШИНСКИЙ. Вашим или не вашим, в этом потом разберемся. Но Копп, когда был уполномоченным Красного Креста в 1920 г., у него был контакт с генералом Сектом. Правильно это?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Я делаю из этого вывод, что не только в 1921 и 1922 г., но это уже было в 1920 г., [когда] Троцкий через Коппа прощупывал и нашел дорогу к Секту.

КРЕСТИНСКИЙ. [То, что мне известно об этом...] Подробностей этого я не знаю. Тогда были неофициальные встречи.

ВЫШИНСКИЙ. Такой вывод естественен?

КРЕСТИНСКИЙ. Мне известна другая сторона этого вопроса, чисто официальная.

ВЫШИНСКИЙ. Вам известна чисто официальная сторона, а вопрос о денежных средствах это официальная сторона?

КРЕСТИНСКИЙ. Официальная.

ВЫШИНСКИЙ. Вопрос о денежных средствах на троцкистские цели от Германского Рейхсвера, это официальная[ый вопрос] сторона или нет?

КРЕСТИНСКИЙ. Это секретная троцкистская сторона, преступная вещь.

ВЫШИНСКИЙ. Которая приходится на 1921 — 1922 гг.

КРЕСТИНСКИЙ. На 1922 г.

ВЫШИНСКИЙ. Вы говорите, что зимой 1921 г. были уже встречи и разговоры об этом с генералом Сектом?

КРЕСТИНСКИЙ. Не об этом.

ВЫШИНСКИЙ. Позвольте огласить следующее место в томе III, 13-й оборот: «во время этих разговоров стал вопрос о денежных средствах для конспиративной троцкистской работы....

[Этот вопрос о денежных средствах, т.е. говорили это или нет.] Этот вопрос о денежных средствах поднял Троцкий....»

КРЕСТИНСКИЙ. Верно.

ВЫШИНСКИЙ. «...у которого были какие-то затруднения в использовании *конспиративных[ции] для*[36] троцкистских целей аппаратных средств.[ах.] Тогда Копп предложил сделать попытки получить необходимые средства от Германского Рейхсвера. Этому способствовало следующее обстоятельство. Еще в июне 1920 г. и т.д. ...

[В заключение] контакт между Коппом и генералом Сектом был уже, таким образом, установлен....»

Это показание обвиняемого Крестинского от 9 июня 1937 г. [обвиняемого Крестинского.]

Обвиняемый Крестинский, вы это подтверждаете?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, да, вполне, но несколькими строками раньше говорится о том, что этот разговор между мною, Троцким и Коппом происходил во время моего приезда на XI съезд[37].

ВЫШИНСКИЙ. Но этому предшествовал разговор Коппа с Сектом в 1930[38] г., который вы здесь хотите изобразить как контакт официальный, а я считаю, что это есть уже первый момент вашей троцкистской изменнической связи, с использованием вашего официального положения, с генералом Сектом. Это вы подтверждаете?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, да.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ. Т. Прокурор, у вас в этой части вопросов нет?

ВЫШИНСКИЙ. Нет. Подсудимый Крестинский, продолжайте.

КРЕСТИНСКИЙ. В 1929 г. осенью, кажется, в сентябре [месяце], когда я находился в отпуске на юге Германии в Киссенгене, ко мне по телефону позвонил [и сообщил] из Берлина Якубович [, я не помню точно выражения, но было] и сообщил, это было сказано эзоповским языком, [речь шла о] что сын[е] Троцкого [, который] хочет меня повидать по поручению отца. Я предложил ему приехать в Киссенген. На другой день или через день приехал Седов и Якубович. Они остановились в разной гостинице. Седов остановился в гостинице «Энглише Гоф», которая не посещалась [русскими или] советскими [людьми.] гражданами. В этой гостинице состоялось свидание.

Так как Розенгольц говорил об этом в общих суммарных чертах, я скажу более подробно о той информации и указаниях, которые получил. Информация Седова заключалась в том, что Троцкий [по всем имевшимся у него и возможным каналам] советует[овал] высланным и исключенным троцкистам подавать заявления о том, что они отказываются от оппозиционной борьбы и о принятии их обратно в партию. В частности, он сообщил, что с Пятаковым и Радеком я могу откровенно разговаривать, хотя Пятаков подавал заявление об отказе от троцкизма в [начале] 1928 г., а Радек [примерно], кажется, в 1929 г.[39], [но] и указал, что они остаются [его] сторонниками троцкизма.

Далее, он сказал, что необходимо [изменить сам характер работы.] отказаться от работы в массах. До сих пор работа троцкистов ориентировалась на массовом характере, на том, чтобы завоевать массы и прийти, что ли, к власти в партии, а потом в Советском Союзе при помощи широкой массовой работы, приобретения сторонников. Сейчас Троцкий считает, что это, во-первых, утопично, да, наконец, и невозможно, поскольку он предлагает вернуться обманным путем в партию и законспирироваться. Нельзя же одновременно законспирироваться и выдавать себя за честных, верных партии людей и в то же время вести работу среди масс по привлечению их в ряды троцкистов. [От этого необходимо отказаться, н] Нужно озаботиться о том, чтобы сохранить определенный костяк; чтобы эти люди проникали в партийные и советские организации и старались занять [и там, и] там более или менее самостоятельные, ответственные посты, [чтобы можно было использовать их положение в дальнейшем,] чтобы *работа велась*[40] в строго законспирированном виде по привлечению новых [отдельных] сторонников из числа надежных людей в единичном порядке для увеличения и укрепления [этого] кадрового костяка.

Вопрос о том, когда и каким образом будут использованы эти кадры для прихода к власти в партии и в советском государстве, — этот вопрос тогда еще не ставился. Когда Розенгольц говорил, что он передавал о свидании, он сказал, что основа свидания заключалась в том, чтобы ему и мне занять ответственные посты и строго законспирироваться. Но не совсем так. Директива относилась к тому, чтобы проникать в партию на ответственные посты, она относилась ко всем, а не только к нам.

ВЫШИНСКИЙ. Я не совсем понял вас. Эта директива относилась не только к вам, вы говорите?

КРЕСТИНСКИЙ. Не только к нам двоим, но и ко всем.

ВЫШИНСКИЙ. Но и к вам?

КРЕСТИНСКИЙ. Я говорю более широко. Она не ограничивала нас тем, чтобы законспирироваться и ждать. [Я должен был...] Я должен был продолжать отношения с Рейхсвером по получению денег и по передаче информации, [если таковая у меня будет,] и я должен был наладить связь между Троцким и его уполномоченными в Европе и [с] троцкистами в Советском Союзе. По отношению к Розенгольцу, действительно, никаких конкретных заданий по какой-либо его работе, кроме того, чтобы занять какой-нибудь пост, не давалось. Мне было поручено передать об этом разговоре Пятакову и Розенгольцу. Я передал Пятакову в тот же год, в течение нескольких недель, в конце моего отпуска. Розенгольцу я передал об этом в начале 1930 г. Затем я переехал через год, в первых числах октября 1930 г., в Москву на постоянную работу в качестве заместителя наркома иностранных дел. Как я поступил с этой связью с Рейхсвером, я уже сказал. Она в общем перешла при помощи Пятакова и Смирнова в руки Путно.

Связь с Троцким была установлена следующим образом. В Берлине еще год приблизительно после моего отъезда оставался Якубович, и мы договорились с ним, что он будет получать от меня в дипломатической почте письма, если будет нужно, для переотправки Троцкому, а он во время свидания с Седовым договаривался о тех парижских адресах, по которым он будет пересылать эти письма.

Кроме того, т.к. у меня установилась в то время связь с другим работником Полпредства — Штерном, который питал троцкистские симпатии, то я [, не вводя Штерна в курс моих секретных отношений с Троцким, предупредил только его, что Якубович имеет от меня некоторые поручения личного и секретного характера и,] договорился с ним, что если Якубович будет уезжать из Берлина раньше его, Штерна, то я прошу Штерна от Якубовича эти мои поручения и задания перенять, что и было сделано, потому что когда Якубович в 1931 г. уезжал, а Штерн оставался до 1932 г., то и парижские адреса и сообщения о связи с Троцким через Париж Якубович Штерну передавал полностью, его в этом отношении информировал. До 1933 г. в Москве я, действительно, другой работы не должен был вести. Я на это дело не соглашался, но когда в ходе дел чувствовалась потребность в информации о событиях в Советском Союзе, в такой информации, которая не оглашалась в советской печати и не выпадала через иностранных корреспондентов в нормальном порядке за границу, во всяком случае, по нашим троцкистским соображениям. [, — а Радек, который должен был этим делом заниматься, не имел систематической возможности постоянно встречаться с иностранными корреспондентами, то он] Кроме того, Радек обратился ко мне, [и] я через некоторых моих наркоминдельских работников отдела печати наладил [такого рода] снабжения некоторых [инкоров уже материалами] иностранных корреспондентов серьезной информацией.

ВЫШИНСКИЙ. Каких, [например, интересно?] именно иностранных корреспондентов?

КРЕСТИНСКИЙ. Я не называю вам фамилии, потому что сам Миронов, который это дело вел, мне не называл точно этих имен. Я не хотел бы догадываться.

ВЫШИНСКИЙ. У нас в обвинительном заключении фигурирует фамилия Шефера.

КРЕСТИНСКИЙ. Шефер — это другое дело. Шефер уехал из Германии после моего отъезда, и не он имелся здесь в виду.

ВЫШИНСКИЙ. А его не снабжали через других?

КРЕСТИНСКИЙ. Это я затрудняюсь вам сказать. Он уехал в Америку.

ВЫШИНСКИЙ. Это уже не имеет значения.

КРЕСТИНСКИЙ. Это я затрудняюсь сказать.

ВЫШИНСКИЙ. Кого-нибудь назовите из инкоров. Интересно знать, кого вы снабжали.

КРЕСТИНСКИЙ. Имелись в виду немецкие [и некоторые американские] корреспонденты.

ВЫШИНСКИЙ. А фамилии их?

КРЕСТИНСКИЙ. Фамилии их я не хочу называть. Некоторых мне называли, но они неназывались открыто.

ВЫШИНСКИЙ. Но они не сидят у нас на скамье подсудимых, а вы сидите. Председатель нас предупредил, обе стороны, что мы не можем называть фамилии и имена официальных представителей иностранных государств. Инкоры к этой категории не принадлежат.

КРЕСТИНСКИЙ. Конечно. Поскольку Миронов не называл мне фамилий, а только говорил, то я догадывался.

ВЫШИНСКИИ. Вы фамилии [эти] знаете?

КРЕСТИНСКИЙ. Догадываюсь, предполагаю.

ВЫШИНСКИЙ. Что вы предполагаете?

КРЕСТИНСКИЙ. Предполагаю, что это был Баум, предполагаю, что это был Юст, что это были [Бинтерштейн] [Штейн] [Вилыптейн] Гюнтер Штейн и Вильям Штейн, потому что с ними Миронов был тесно связан по своей служебной работе и в личных отношениях.

ВЫШИНСКИЙ. А вы с ними были связаны?

КРЕСТИНСКИЙ. Я с ними был связан официально.

ВЫШИНСКИЙ. Но вы организовали эту связь?

КРЕСТИНСКИЙ. Я организовал передачу Мироновым сведений иностранным корреспондентам.

ВЫШИНСКИЙ. Таких сведений, которые было интересно публиковать в троцкистских целях?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. [Значит, в] Вы — организатор этого дела?

КРЕСТИНСКИЙ. Да. Я уже сказал, что, конечно, я полную ответственность за это дело несу. Я лишь отмечаю, что я сам непосредственно связан с ними не был.

ВЫШИНСКИЙ. Я не говорю о непосредственной связи. Тут было известное разделение труда: вы — организатор, он — исполнитель, а они — ваши соучастники?

КРЕСТИНСКИЙ. Конечно.

ВЫШИНСКИЙ. Таким образом, для осуществления шпионских связей вы привлекли кое-каких инкоров? Правильно это?

КРЕСТИНСКИЙ. Да. Я через Пятакова, отчасти через Радека, был несколько в курсе общей работы и интересовался проблемами работы. До 1929 г. положение представлялось следующим образом: получались деньги, скажем, от Рейхсвера; деньги эти тратились на массовую работу...

ВЫШИНСКИЙ. На какую массовую работу?

КРЕСТИНСКИЙ. Троцкистскую работу. И теоретически можно было предполагать, что благодаря этой массовой работе троцкисты приходят к власти в партии и в государстве...

ВЫШИНСКИЙ. Как это «приходят»?

КРЕСТИНСКИЙ. Был перспектива в тот период — до 1929 г.: не путем заговоров, не путем восстаний, а путем приобретения влияния на массы, при использовании иностранных денег, — троцкисты придут к власти. Такова была концепция до 1929 г. Но после 1929 г., когда от массовой работы отказались, эта концепция отпала, а новая концепция не была додумана, не была поставлена. Есть деньги, есть кадры, кадры эти сохраняются и понемножку расширяются, а как эти кадры и их руководитель Троцкий придут к власти — вопрос оставался нерешенным. Через Ивана Никитича Смирнова, в начале 1923 г. через Радека получается указание о терроре, о вредительской деятельности. Но террор и вредительская деятельность это есть сопутствующие методы, а не методы захвата власти, террор это есть...

ВЫШИНСКИЙ. Мы же знаем, что такое террор...

КРЕСТИНСКИЙ. Я хочу сказать, какое он имеет значение политическое...

ВЫШИНСКИЙ. Это мы знаем.

КРЕСТИНСКИЙ. При помощи террора можно убить того или иного человека, дезорганизовать в некоторой степени власть, но нельзя власть захватить в свои руки.

ВЫШИНСКИЙ. А как можно ее захватить?

КРЕСТИНСКИЙ. Это — вопрос, который стоял, и мы у себя в маленьких разговорах с Пятаковым думали, говорили, что без помощи из вне, т.е. без интервенции, без вооруженной помощи со стороны не обойтись. ...и когда я ехал за границу...

ВЫШИНСКИЙ. Без вооруженной помощи, чьей?

КРЕСТИНСКИЙ. Иностранной буржуазии, буржуазных государств. И поэтому, когда я в 1933 г. ехал за границу, то я намечал в разговоре с Троцким выяснить перспективу и наметить пути, потому что получалось, что работа идет вхолостую и бесперспективно. Когда я встретился с Троцким в Меране...

ВЫШИНСКИЙ. Расскажите, [пожалуйста, ] как была организована ваша встреча с Троцким в Меране.

КРЕСТИНСКИЙ. Я был проездом несколько дней в Берлине. В Берлине сидел советником наш троцкистский человек Бессонов, у которого связь с Троцким должна была быть, ибо, когда он в мае 1933 г. уезжал в Берлин, я говорил, чтобы он эту связь установил.

ВЫШИНСКИЙ. Вы ему поручили?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, поручил установить эту связь. Дело в том, что Якубович и Штерн из Германии тогда уехали, и у меня связь порвалась. Была связь у Пятакова через его людей, которые ездили в Германию за заказами, но эта связь была не регулярной, а поэтому требовалось установить связь через Берлинское Полпредство, чтобы использовать дипломатическую почту. И это Бессонову было поручено. Я сказал ему, что надо дать знать Троцкому, что я хочу с ним повидаться.

ВЫШИНСКИЙ. Значит, Бессонов рассказывал нам здесь сущую правду?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. А вы ранее пытались это отрицать?

КРЕСТИНСКИЙ. Это ведь было тогда, когда я сказал, по каким соображениям я отрицал.

ВЫШИНСКИЙ. Я вас не обвиняю, я только хочу установить факт.

КРЕСТИНСКИЙ. Когда в первый день я отрицал свою виновность, не будучи в состоянии публично ее признать, я, естественно, как логический вывод из этого, отрицал и то, что говорили Розенгольц и Бессонов.

ВЫШИНСКИЙ. Но согласитесь, что этим вы поставили Бессонова в положение лгуна.

КРЕСТИНСКИЙ. Ну, что ж! Я же сам лгал. Если я ставил себя в положение лгуна, то тем легче было мне поставить других в это положение.

ВЫШИНСКИЙ. Такова ваша логика!

КРЕСТИНСКИЙ. Когда я сказал, что хочу повидаться с Троцким, он ответил, что такая возможность есть, причем я сказал, что до конца сентября буду в Кисенгене, а числа до 10 октября буду в Меране и дал ему адрес Кисенгенской санатории, в которой я всегда останавливался, а также и адрес свой в Меране. Там я два раза останавливался в одной и той же гостинице и полагал, что эта гостиница по-прежнему существует. Я сказал, что найти меня по этому адресу (а ехал я под своим настоящим именем) будет нетрудно.

Я еще был в Кисенгене, когда мне позвонил Бессонов по телефону и сообщил, что встреча состоится в Меране, а я в это время получил подтверждение, что гостиница, в которой я останавливался за 8 лет перед этим, существует, это отель «Бавария». Троцкий приехал в Меран около 10 октября вместе с Седовым. Райх, как говорил Бессонов, с ним не приезжал, по крайне мере, я этого не слышал, а видел только отца и сына.

ВЫШИНСКИЙ. А духа святого?

КРЕСТИНСКИЙ. Не видел. Дух святой...

ВЫШИНСКИЙ. Витал над вами.

КРЕСТИНСКИЙ. Или остался в Париже, если этого Райха можно считать святым духом.

Приехал Троцкий, как он мне говорил, под чужим французским паспортом, и приехал тем маршрутом, о котором говорил Бессонов, т.е. через франко-итальянскую границу, а не через Швейцарию и Германию. Для Троцкого[ий над этим] вопросы[ами], о которых[е нас мучили] мы думали в Москве, [думал раньше нас, для него они] были бесповоротно решены, и он [, не дожидаясь изложения с моей стороны этих вопросов,] сам перешел к [их] изложению, к изложению своих указаний по этому поводу. Он сказал, что поскольку мы с 1929 г. перешли [от массовой организации] к организации заговорщического типа, постольку, естественно, захват власти может быть осуществлен только силой. Но наша заговорщическая организация [, охватывающая несколько тысяч человек, какими бы решительными эти люди ни были и как бы хорошо они ни были организованы,] никакого переворота сама произвести не может. Необходимо по этому поводу прямое соглашение с какой-нибудь буржуазной [организацией за границей.] страной. Он отметил, что зачаточным соглашением такого рода является наше соглашение с Рейхсвером, но [оно,] это соглашение ни в какой мере не удовлетворяет ни троцкистов, ни немецкую сторону по двум причинам. Во-первых, нашим контрагентом в этом деле является только Рейхсвер, а не германское правительство в целом. Если Рейхсвер при прежних правительствах играл решающую роль и можно было считаться с ним как с правительством в целом, то с приходом к власти Гитлера и стремлением Гитлера подчинить себе Рейхсвер, и с некоторой настороженностью в отношениях со стороны некоторых руководителей Рейхсвера к проникновению Гитлера в Рейхсвер, нельзя идентифицировать германское правительство с Рейхсвером и надо постараться, чтобы нашим контрагентом стал не только Рейхсвер, но и германское правительство в целом. Это первое.

Второе. В чем сущность соглашения с Рейхсвером? Мы получаем небольшую сумму денег, а они получают шпионскую информацию, которая им будет необходима при военном нападении. Но ведь германскому правительству, в частности, Гитлеру, нужны колонии, территории, а не только шпионская информация. И он готов вместо колоний, из-за которых надо драться с Англией, Америкой и Францией, удовлетвориться территорией [из владений] Советского[ой России] Союза. А нам нужны не 250 тыс. золотых марок, нам нужны германские вооруженные силы для того, чтобы при их помощи прийти к власти, и в этом направлении нужно вести работу. Эта работа есть изменническое соглашение с иностранным правительством об использовании вооруженных иностранных сил для победы над Красной армией и для открытия пути к власти троцкистам. Но ведь, если даже произойдет нападение, скажем, Германии на Советский Союз, [произойдет поражение Красной армии,] это еще не дает возможности захватить аппарат власти, если у нас не будут в этом направлении подготовлены известные внутренние силы, а троцкисты, как таковые, недостаточно многочисленны и сильны, чтобы такую организацию одним создать. Необходимо иметь оплот и в городе и в деревне у мелкой буржуазии и у кулаков, а там связь имеют, главным образом, правые. Необходимо иметь, наконец, опору, организацию в Красной армии, среди командиров, чтобы соединенными усилиями в нужный момент захватить важнейшие пункты и прийти к власти, заменить нынешнее правительство, которое должно быть арестовано, и посадить на его место свое собственное правительство, заранее подготовленное.

Из этого вытекало: первая установка была на соглашение с иностранными правительствами, вторая — на создание в Советском Союзе [уже] объединенных сил троцкистов, правых и военных заговорщиков.

Говоря о правых, о необходимости организационно связаться с ними, Троцкий говорил, что не надо ограничиваться Рыковым, Бухариным и Томским, т.к. хотя они и признанные вожди правых, но они в достаточной степени уже скомпрометированы и под надзором, и что надо использовать для связи Рудзутака, который в течение многих лет сидел в советском правительстве с Рыковым в качестве его заместителя, и никогда никому не было известно о каких-либо его разногласиях [между ними и] с партией, и поэтому [он, по всей вероятности, является правым, и он не скомпрометирован, является членом Политбюро, пользуется доверием и влиянием и потому] надо на него обратить внимание и связаться с ним.

Что касается военных, то, говоря о них, Троцкий назвал только одно имя — имя Тухачевского как человека бонапартистского типа, авантюриста, честолюбца, стремящегося играть [первую роль военную, стремящегося играть] [не только роль военно-полит] не только военную, но и военно-политическую роль, который, несомненно, [если увидит, что при нашем содействии, при содействии правых, он сможет прийти к власти, может получить более широкую военно-политическую арену для себя,] с нами пойдет.

Далее, Троцкий развил мысль о необходимости террора, вредительства и диверсий, причем диверсионные акты и террористические акты он рассматривал под углом зрения и применения их во время войны и для дезорганизации обороны Красной армии, для дезорганизации правительства к моменту переворота, [а до того диверсионные акты как известного рода пробу сил, террористические акты как систематически дезорганизующие правительство] и в то же время эти диверсионные и террористические акты давали бы ему, Троцкому, большую устойчивость и уверенность в переговорах с иностранными правительствами, ибо он мог бы ссылаться на то, что его сторонники в Советском Союзе и достаточно сильны, и достаточно активны.

Он брал на себе переговоры с немцами. Что касается японцев, о которых он говорил как о силе, с которой надо тоже договориться, то он говорил, что ему непосредственно с ними пока [с ними сговориться,] связаться [непосредственно трудно] трудно, что надо будет говорить с ними в Москве, что для этого надо использовать Сокольникова, который работает в Наркоминделе и как раз занимается восточными делами. И [постольку] поскольку разговор будет происходить только с официальным лицом, и первоначальный разговор будет иметь зондирующий характер, то для начала можно ограничиться такими общими заявлениями о том, что если к власти в Советском Союзе придет правительство из блока оппозиционных группировок, то оно будет благоприятно относиться к японцам и учтет пожелания японцев при обсуждении и разрешении с ними тех спорных вопросов, которые между советским правительством и японским правительством существуют. Он просил меня об этих всех установках, и, в частности, о необходимости сноситься с японцами, [передать] снестись с Пятаковым.[у.] Кроме того, просил меня, чтобы, не ограничиваясь разговором Пятакова с [Бухариным] Тухачевским и Рудзутаком, я тоже с ними повидался, потому что я имею возможность рассказать о непосредственном разговоре с Троцким, о непосредственном впечатлении, а это может в этом смысле оказать несколько большее влияние.

ВЫШИНСКИЙ. Извиняюсь, вы этим заканчиваете свои объяснения по своему Меранскому свиданию с Троцким?

КРЕСТИНСКИЙ. [На] Этим я заканчиваю мое свидание с Троцким в Ме-ране.[ском свидании я заканчиваю.] При Меранском свидании он обращал мое внимание на использование нескольких человек. Он говорил мне о Розенгольце...

ВЫШИНСКИЙ. Меня интересует только Розенгольц, который является подсудимым по настоящему делу. Что он говорил вам о Розенгольце?

КРЕСТИНСКИЙ. О Розенгольце впервые со мной говорил еще Седов в 1923 г., просил меня передать содержание разговора Розенгольцу. А в 1933 г., что Розенгольц до сих пор ничем не проявляет себя. Между тем Розенгольц человек очень активный, вообще говоря, настойчивый, упорный [,] и, человек, у которого большие связи и по его военной работе и по партийной работе, по фронтовой работе с разнообразными кругами бывших троцкистов и вообще с широкими кругами, что он в этом отношении, в смысле знания людей, уступает только Серебрякову. Но Серебряков — человек на отшибе, не имеющий связей[и], а Розенгольц — человек, связанный с людьми, влиятельный человек, и что нужно его активизировать в этом вопросе, привлечь к работе. И, кроме того, говорил о необходимости Розенгольцу в его ведомстве развернуть и вредительскую деятельность.

ВЫШИНСКИЙ. Об этом вы передали Розенгольцу?

КРЕСТИНСКИЙ. Я передал Розенгольцу.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ УЛЬРИХ. Перерыв на полчаса.

 

КОМЕНДАНТ СУДА. Суд идет, прошу встать.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ. Заседание продолжается, садитесь.

Подсудимый Крестинский, прошу, только, пожалуйста, будьте короче, не касайтесь тех обстоятельств, на которые давали уже ответы.

КРЕСТИНСКИЙ. [Я буду коротко, но я] Я должен изложить последствия своих действий по возвращении из-за границы.[чных поездок. Я, в] Возвратившись, я сразу информировал [о своей поездке и] о своих разговорах Пятакова и Розенгольца. Пятаков переговорил с Тухачевским и Рудзутаком. Может быть, он говорил и с другими правыми, может быть, и с Гамарником, но я не знаю, но сообщил, что говорил с Тухачевским и Рудзутаком.

[В 1934 г., в] В феврале 1934 г. [месяц, примерно после XVII съезда партии] я виделся и с Тухачевским и Рудзутаком, передал содержание разговора, получил от обоих принципиальное подтверждение, признание линии на соглашение с иностранными государствами, [и] на их военную помощь, [их, и] на пораженческую установку, [и] на создание внутренней объединенной организации, [и что] они заявили, далее, что вопрос у них не в принципе, а в необходимости выяснить свои силы, и после этого будет дан окончательный ответ [,] Пятакову как главному представителю троцкистской организации в СССР. [, и велись дальнейшие переговоры.]

Еще до получения *от Пятакова мною сообщения*[41], что дело уже завершено и соглашение заключено, я уже тоже начал у себя в Наркомате [тоже] подбирать силы и намечать, на кого я могу [в случае] в случае контрреволюционного переворота опираться, хотя для меня было ясно, что переворот — это дело не ближайшего будущего, и даже не ближайших одного — двух лет, раз это дело увязывалось с началом войны с Германией и предполагалось одновременно с Японией, потому что Германия не выступит без Японии, они выступят вместе.

В начале 1935 г. Пятаков сообщил, что договоренность есть, назвал состав центра, который я уже приводил вчера, и сообщил, что я и Розенгольц будем, не входя в состав центра, работать под его руководством, главным образом, по намечанию и подготовке будущего правительственного аппарата. Это было разделение труда. [для нас, причем по этому делу будем] Нам было указано, что по этому делу мы будем связаны с Рудзутаком от правых и Тухачевским. [, у] *У меня осталось впечатление о Рудзутаке. [, н] Но после Розенгольц, который принимал в этом участие, [. Я не сомневаюсь и знаю, что] в дальнейшем [он] передавал мне о своих свиданиях с Рыковым. Вообще, Рыков и Рудзутак от правых, Тухачевский от военных[42]. Тут не было такого положения, что я не знаю о связях с Тухачевским, а Розенгольц не знает*[43], но по разделению труда он взял на себя, главным образом, сношение с правыми, хотя с Рудзутаком встречался я, а с Тухачевским, главным образом, я, но и он. Он говорил о свидании в 1937 г., у меня также было впечатление, об этом я показывал на допросе, что на одном из первых свиданий на даче у Рудзутака его не было, я говорю со слов Розенгольца.

Но поскольку Розенгольц в дальнейшем на очной ставке и здесь говорил о том, что он с Тухачевским столкнулся, и говорит, впервые в 1937 г., а я говорил со слов Розенгольца, то, очевидно, так это и было.

Теперь относительно намечения сроков выступления. С самого момента [моего меранского] свидания в Меране считалось непререкаемо установленным, что выступление приурочивается к началу войны и что поэтому мы самостоятельно здесь, в Союзе, сроков выступления Тухачевского устанавливать не можем и не производили. [Кроме этого э] Этот вопрос выходил за пределы компетенции моей и Розенгольца. [, потому что мы] Мы были связаны с Тухачевским, Рудзутаком и Рыковым, [по определенным заданиям,] но по вопросам высокой политики, о сроках[и] выступления [— это были] велись разговоры [, которые велись] Пятаковым. [в центре, куда мы не входили. Центр и решал эти вопросы.]

Поэтому до осени 1936 г., до ареста Пятакова, мне не приходилось на эти темы разговаривать ни с Тухачевским, ни с Розенгольцем, поскольку вопрос стоял вне сферы обсуждения. Мы ждали начала войны, ждали нападения.

[Что это именно так, подтверждается тем, что к] Когда после ареста Пятакова и Радека Бессонов уезжал [из отпуска из Москвы] в Берлин, я, пользуясь его отъездом, послал [не письменную, а] устную информацию Троцкому о том, что я, по согласовании с Розенгольцем и Рудзутаком, формулирую положение так: мы считаем, что арестовано довольно много троцкистов, но тем не менее основные силы этого антисоветского соглашения — троцкисты, правые и военные заговорщики — еще не затронуты, не разгромлены, что выступление может состояться, и что для этого нужно центру ускорить внешние иностранные выступления. Это было в октябре 1936 г. Но в конце ноября 1936 г. на чрезвычайном VIII Съезде Советов133 Тухачевский имел со мной взволнованный серьезный разговор. Он сказал: [провалы] начались провалы, и нет никакого основания думать, что на тех арестах, которые произведены, дело остановится. Очевидно, пойдет дальнейший разгром троцкистов и правых. [Не исключено, что это дело перекинется на правых, потому что с] Снятие Ягоды из Наркомата указывает на то, что тут не только недовольство его недостаточно активной работой в НКВД[44]. Очевидно, здесь политическое недоверие ему — Ягоде как Ягоде не просто бывшему народному комиссару внутренних дел, а как активному правому, участнику объединенного центра, и, может быть, до этого докопаются. А если докопаются до этого, докопаются и до военных, тогда придется ставить крест на выступлении. [Мы должны ставить вопрос так:] Он делал выводы: ждать интервенции не приходится. Надо действовать [нам.] самим. Начинать самим — это трудно, это опасно, но зато шансы на успех имеются. Военная организация большая, подготовленная, и, мне кажется, что надо действовать. Вот об этом надо просить дать ответ.

И вот он просит дать ответ от имени нашей организации, и если я могу, — чтобы ему не связываться по этому вопросу с правыми, — правым это передать. Я тогда разговаривал на эту темы с Розенгольцем. С Гамарником мы тогда, кажется, не говорили, [потому что я вынес такое впечатление, что] Тухачевский говорил не только от своего имени, но и от имени контрреволюционной организации военных, [вообще,] а Гамарник был участником военной организации и участником общего центра от военных. Я поговорил с Розенгольцем, [мы] затем поговорили с Рудзутаком и пришли к выводу, что [совершенно прав] Тухачевский прав, что дело не терпит. [, что надо по этому поводу] Решили запросить Троцкого. Я по таким вопросам избегал переписываться, предпочитал устную передачу. [но дело было спешное, и поэтому я с] С дипломатической почтой я переслал письмо Троцкому через Бессонова. **[*Это письмо он прочитал, но, т.к. оно было написано слишком условным, эзоповским языком, то он там ничего не понял;*[45] он понял только, что] В письме речь шла [об изменениях некоторых] о перемене установки[ок. Речь шла о перемене установки] на непременную связь между нашим внутренним выступлением и войной.**[46] [, и что мы от имени организации, объединенной в союз, ставили перед Троцким вопрос о том, чтобы выступать уже.] Я говорил о необходимости ускорить выступления. Я в этом же письме, без согласования с Тухачевским и прочими, поставил перед Троцким и некоторые другие вопросы на случай его положительного ответа. [Так как д] Для меня было ясно, что придется при такого рода выступлении [иметь всякого рода] открыть истинные цели переворота, обращаться[ения] к населению, к армии и к иностранным государствам, то я поставил вопрос так, что, во-первых, было бы правильно в своих обращениях к населению не говорить о том, что наше выступление направлено к свержению существующего социалистического строя. [и советской власти, — а к нападению на правительство тогдашнее и теперешнее, что оно ведет страну к войне, что оно правит диктаторскими методами и прочее, самим выступить в роли защитника советского строя, Советского государства,] Мы шли на восстановление капиталистических отношений в СССР и на территориальные уступки буржуазным государствам, с которыми об этом уже договорились. Заявить об этом открыто советскому народу мы не смели. Я поставил перед Троцким вопрос о том, что мы выпустим соответствующее обращение к населению и армии, в котором обойдем все вопросы, связанные с истинными целями переворота, т.е. будем обманывать население и выступать под личиной советских переворотчиков; свергнем плохое советское правительство и возродим хорошее советское правительство, что точно так же...

ВЫШИНСКИЙ. Так вы рассуждали там?

КРЕСТИНСКИЙ. Так мы собирались обращаться к населению, так мы собирались говорить, но про себя мы рассуждали иначе. Затем было решено, что в обращениях к иностранным государствам мы не будем говорить о том, что мы тоже изменяем всю основу государства и что мы согласны на известные территориальные уступки, а мы в обращении к населению, к армии и в обращениях к иностранным государствам будем говорить о том, что, ведя мирную политику, уменьшая вооружение и прочее, мы, тем не менее, будем выступать на защиту границ Советского Союза и не допустим насильственного отторжения от Советского Союза тех или иных частей.

[Точно также я в этом] В этом письме я запрашивал мнение Троцкого и по [тому] вопросу [, чтобы нам не выступать в этих воззваниях с какими-либо коренными предложениями в области аграрной, т.е.] о разделе[а] совхозов и колхозов. [,потому что м] Мне казалось, что колхозная форма [настолько] себя хозяйственно, с точки зрения производительности труда, оправдала в глазах колхозных крестьян, [что они и после переворота предпочтут может быть сохранить эту форму, изменивши несколько взаимоотношения внутри колхоза, чтобы дать там возможность выделяться верхушке и прочее, что во всяком случае нам не следует резко выступать по этому вопросу.] я думал, что лучше на время сохранить эту форму, изменивши несколько взаимоотношения внутри колхоза, чтобы дать там возможность выделяться верхушке. Поэтому я полагал, что, во всяком случае, сейчас нам не следует резко выступать по этому вопросу.

Это письмо Бессонов переправил Троцкому, который находился тогда еще в Норвегии. У меня тогда было представление, что Бессонов это сделал, вызвавши к себе Седова, но, как оказывается, он послал письмо через Райха-Иогансена, и на это письмо был получен ответ. Троцкий отвечал, что он согласен.

ВЫШИНСКИЙ. Когда получили ответ?

КРЕСТИНСКИЙ. Ответ этот, вероятно, был в конце декабря или в начале января. Мне сейчас трудно сказать точно дату. Разговоры у нас были в ноябре на съезде, послал я письмо в начале декабря, ответ, по-видимому, был в конце декабря, а может быть в начале января...

ВЫШИНСКИИ. А может быть в середине декабря?

КРЕСТИНСКИЙ. Нет, в середине декабря не могло быть по срокам: пока письмо пошло в Норвегию, пока получился ответ. Оказалось, что Троцкий по своей инициативе поставил вопрос об ускорении [переворота] выступления и послал это указание в письме на имя Розенгольца — иным, окольным путем. Розенгольц получил это письмо приблизительно в то же время или несколько позднее (кажется, через Шостака). И вот, после получения этого ответа и началась более непосредственная подготовка [переворота] выступления, — Тухачевскому были развязаны руки, ему дана была карт-бланш — к этому делу приступать непосредственно. Примерно к началу февраля относится и [наше с Розенгольцем] оформление вступления в центр Розенгольца и меня. В ноябре [месяце как] Розенголъцу, мне и Гамарнику пришлось взять на себя руководство [по] троцкистской [линии] организацией. [— ему, мне и Гамарнику, — за отсутствием начальства, т.к.] Пятакова [нет,] уже не было, Радека [нет.] тоже. Нам пришлось вести разговоры с Тухачевским и Рудзутаком, [вести также] никому не докладывая это по троцкистской линии, т.к. над нами не было вышестоящих, дающих нам указания, руководящих нами людей, [и] нам пришлось переписываться непосредственно с Троцким, а уже не через Пятакова, как это делалось прежде, при жизни Пятакова. А раз это так, то мы сказали Рудзутаку, что отныне, пускай, он считается с нами как с основными представителями троцкистов, и числит нас в этом не собирающемся в полном составе, но существующем центре. Тухачевского в этот момент, в феврале, не было — он находился в отпуске в Сочи. Уезжая в отпуск, он своим единомышленникам и помощникам по военной линии [,] дал указание — приготовиться. [, а когда он вернулся,] Затем у нас состоялось [то] совещание на квартире [у] Розенгольца, о котором Розенгольц рассказывал. Я повторять сущности не буду, потому что Розенгольц довольно подробно это передал. [Тогда н] На этом совещании был намечен срок выступления — вторая половина мая. [Затем] Но в самом начале мая выяснилось, что Тухачевский не едет в Лондон. К этому времени вернулся из Средней Азии Рудзутак. [, находившийся тогда в Туркестане. После совещания Розенгольц написал ему, чтобы тот немедленно выезжал.] После возвращения Рудзутака и после выяснения того, что Тухачевский в Лондон не едет, [и состоялось у нас заявление Тухачевского, что] он заявил, что может произвести это[т переворот] выступление в первой половине мая. [Я связался тогда же с москвичами.] С 1935 г. у меня была связь с тремя ответственными работниками Московской партийной организации, которые были скрытыми троцкистами — Постоловским, Фурером и Корытиным, которые занимались тем, что они проводили на московские областные и городские ответственные должности скрытых троцкистов, держали контакт с партией в московском масштабе и знали от меня, что может наступить момент, когда понадобится определенное выдвижение людей и для центрального аппарата. [Тут я им] Я связался с ними и сказал, что близится выступление и необходимо поэтому, чтобы они наметили списки людей в Москве, которых нужно будет арестовать и снять с постов в момент [переворота] выступления, и списки людей, которых можно будет назначить на эти освободившиеся места. Так как в то время в Москве проходила целая серия московских районных конференций и различного рода передвижения[47]. [, то б] Было условлено, что примерно к 12 мая соответствующие списки я могу получить. Но в первых числах мая начался разгром контрреволюционной организации, были опубликованы передвижения в военном ведомстве, снят Гамарник с поста первого заместителя наркома, Тухачевский с поста второго заместителя наркома, Тухачевский переведен в Самару, Якир из Киева, Уборевич из Белоруссии, арестованы Корк и Эйдеман. Стало ясно, что [переворот] выступление становится невозможным, так что вопрос о том, чтобы переворот произошел в половине мая, стал явно недискутабельным.

Я стал готовиться к аресту, говорил с Розенгольцем. Розенгольц не ждал своего провала и брал на себя продолжение сношений с Троцким. Москвичей я тоже предупредил о том, что на случай моего провала нужно связываться с Розенгольцем. Через несколько дней после этого я был арестован.

Я хочу немного дополнить свои показания. Я не говорил о сношениях с Троцким после моего возвращения из-за границы. Эти сношения поддерживались через Берлин и через Бессонова, и только после того, как Троцкий переехал в Осло[48], через нашего полпреда в Осло — Якубовича, фамилию которого я называл как посредника в моей встрече с Седовым в 1929 г.

Осенью 1935 г. Троцкий через Якубовича бросал нам всем упрек в недостаточной активности. Тут речь шла не об активности в смысле ускорения переворота, ибо это было связано с внешними обстоятельствами и началом войны, а в смысле развертывания террористической и диверсионной деятельности. Это я передал всем руководящим товарищам.

Затем Пятаков был за границей, и через Бессонова шло значительное количество писем. Шло немало писем и от Пятакова, которые передавались, главным образом, через Бессонова, иногда через Якубовича, и когда этот последний зимой 1935 г. уезжал, через него было передано о том положении, которое мы испытывали. Через Бессонова я передавал в 1934 г. о результатах моих разговоров с Розенгольцем, Рудзутаком и Тухачевским. Через Бессонова я передавал о том, что сформирован комитет в 1935 г., хотя, вероятно, об этом раньше меня говорил Пятаков, но я тоже считал своим долгом сообщить это.

Вопрос в отношении террористической деятельности. Розенгольц здесь правду говорил о том, что это дело было централизовано, что им занимался Смирнов. Вскоре он был арестован, и этим делом стал заниматься Мрачковский. Потом эти вопросы перешли к Пятакову, но когда не стало Пятакова и когда это дело стало безначальным, за него взялся Гамарник.

Во время свидания с Тухачевским последний настаивал на том, чтобы до контрреволюционного выступления [во время переворота или перед переворотом] были совершены некоторые террористические акты. У нас с Розенгольцем были сомнения не принципиального характера, а сомнения характера политической целесообразности.

Мы думали, что эти террористические акты до переворота могут создать менее благоприятную обстановку для выступления, настороженности и правительства, и рабочих масс, и Красной армии, что, кроме того, в результате того или иного террористического акта могут последовать радикальные репрессии против многих арестованных, а мы на них рассчитывали как на свои кадры. Если во время переворота будет захвачено здание НКВД и тюрьмы, мы рассчитывали, что можем получить целый ряд ответственных людей, в первую очередь Пятакова, которые могут быть использованы для руководящей работы. [Но, п] Поскольку Тухачевский [, как ответственный организатор переворота,] настаивал на [этом] террористических актах, прежде всего, в отношении Молотова и Ворошилова, [то] мы дали свое согласие, заявили ему, что [такие то люди] террористы-исполнители будут ему даны. [А] Гамарник, который по этому вопросу был человеком в двух лицах — он действовал одновременно и от военной организации и от нашей организации, — [он] сказал нам, что [из намеченных им] у него тоже намечены кадровики[ов] — исполнители[ей терактов, он выдвинет людей] террористических актов.

Вот, мне кажется, все, что я могу рассказать о своей деятельности и деятельности связанных со мной людей по террористическому подполью, по заговорщической и изменнической работе.

ВЫШИНСКИЙ. После всех ваших колебаний и противоречивых заявлений, которые были здесь на суде сделаны, вы теперь признаете себя виновным в предъявленных вам обвинениях?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, признаю.

ВЫШИНСКИЙ. Вы признаете, что в течение всей нашей революции вы были одним из активнейших и ближайших участников троцкистской организации?

КРЕСТИНСКИЙ. Не на протяжении всей революции, а с 1921 г.

ВЫШИНСКИЙ. Вы признаете себя виновным в том, что вы с [этого] 1921 г.

систематически передавали шпионские сведения германской разведке?

КРЕСТИНСКИЙ. [В 1922 г. договорился, а] Фактически с 1923 г. начал,

[осуществлять.] хотя договоренность была в 1922 г.

ВЫШИНСКИЙ. Это тот спор о датах, который у нас был.

КРЕСТИНСКИЙ. Это не спор о датах, в закрытом заседании я укажу об этом подробней.

ВЫШИНСКИЙ. Ну, хорошо. Во всяком случае, вы сегодня признаете себя германским шпионом с большим стажем, исчисляемым вами, по крайней мере, с 1923 г., а нами с 1921 г.

КРЕСТИНСКИЙ. Фактически с 1923 г., хотя договоренность была в 1922 г.

Когда я договорился с троцкистской организацией [договорился] относительно этого, я считаю, что преступление уже было совершено.

ВЫШИНСКИЙ. Признаете вы себя виновным в том, что вы были активным участником право-троцкистского блока?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, я был активным участником право-троцкистского заговорщического блока.

ВЫШИНСКИЙ. С того момента, когда блок сложился?

КРЕСТИНСКИЙ. Он сложился несколько раньше, я вступил в него несколько позже, но готов был к вступлению в этот блок с момента своего свидания с Троцким.

ВЫШИНСКИЙ. Но до своего вступления в блок ваша деятельность мало чем отличалась от деятельности блока, ваша организация все больше и больше подходила к тем основным задачам, которые были затем записаны в программе блока?

КРЕСТИНСКИЙ. Да, да. С начала 1935 г. я участник этой организации.

ВЫШИНСКИЙ. Далее, что вы не только участник, но и один из организаторов заговора против советской власти?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Также признаете?

КРЕСТИНСКИЙ. Да. Не член центральной группы до 1937 г., а один из участников.

ВЫШИНСКИЙ. Но вы были членом группы [в] при центре.

КРЕСТИНСКИЙ. [Но вы были] Член [ом] группы при центре. (Смех).] Да, был членом группы при центре.

ВЫШИНСКИЙ. Что вы засим непосредственно подготовляли [или] и были участником подготовки плана антисоветского государственного переворота в СССР?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Путем вооруженного восстания, подкрепленного террористическими актами...

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. В расчете на вовлечение СССР [в] в войну и на поражение СССР?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Со всеми теми политическими выводами, которые из этого факта могли бы вытекать.

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. В этом вы себя также целиком и полностью виновным признаете?

КРЕСТИНСКИЙ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. И, наконец, что вы были одним из участников обсуждения и подготовки террористических актов против т. Сталина, [т. Ворошилова,] т. Молотова и т. Кагановича?

[КРЕСТИНСКИЙ. Нет, Ворошилова там не было, — Сталина, Молотова и Кагановича.]

[ВЫШИНСКИЙ. Тоже признаете?]

КРЕСТИНСКИЙ. Признаю.

ВЫШИНСКИЙ. [Вам н] Не известно ли, не брал ли на себя специальную задачу осуществить террористический акт и ваш сообщник [, кроме Гамарника? ...][49] Розенгольц?

КРЕСТИНСКИЙ. Нет.

ВЫШИНСКИЙ. Кроме Гамарника, который брал на себя задачу организовать этот акт?

КРЕСТИНСКИЙ. Нет. Я [уже] об этом слышал от него. [на очной ставке, но тогда я не знал, что он брал на себя это дело.]

ВЫШИНСКИЙ. Он с вами этим не делился?

КРЕСТИНСКИЙ. Нет.

ВЫШИНСКИЙ. (К председателю). Можно спросить подсудимого Розенгольца?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Пожалуйста.

ВЫШИНСКИЙ. [Обвиняемый] Подсудимый Розенгольц, был ли у вас лично преступный замысел осуществить террористический акт против кого-либо из руководителей советского правительства [лично]?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да, я об этом показал и подтверждаю.

ВЫШИНСКИЙ. Вы лично намеревались совершить террористический акт?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Да.

ВЫШИНСКИЙ. Может быть, вы скажите, против кого?

РОЗЕНГОЛЬЦ. Против, как показано [у меня] мной на предварительном следствии, против Иосифа Виссарионовича Сталина.

ВЫШИНСКИЙ. [Садитесь.] У меня больше вопросов [нет. К] к Крестинскому [вопросов тоже] нет.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ УЛЬРИХ. Подсудимый Раковский, показания, данные вами на предварительном следствии, вы подтверждаете?

РАКОВСКИЙ. Полностью подтверждаю.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. (К Вышинскому). Есть вопросы у вас?

ВЫШИНСКИЙ. Да. [Обвиняемый] Подсудимый Раковский, скажите кратко, в чем вы себя признаете виновным по настоящему делу?

РАКОВСКИЙ. Позвольте мне одно предварительное замечание.

ВЫШИНСКИЙ. Если оно не очень длинное будет.

РАКОВСКИЙ. Очень короткое.

ВЫШИНСКИЙ. Пожалуйста.

РАКОВСКИЙ. Из процессов, которые развернулись, и из процесса, который мы слушаем здесь уже третий день, можно сделать по отношению ко мне, я так думаю, вывод, что я находился несколько на отлете, потому что никто не будет предполагать, конечно, что мое имя будет умолчено. Но это я говорю не для того, чтобы снять с себя какую бы то ни было ответственность, нет. Я просто хочу сказать, что наряду с этими организациями, вот перед вами находится виновный в государственной измене, который был с ними связан известными нитями — одни шли горизонтально, а другие шли вертикально, и все сводилось к Троцкому. Это, если так сказать, руководящее начало во всех этих заговорах, во всех этих предательствах и изменах против Советского Союза, вождей правительства и Партии. Вот мое предварительное замечание.

Моя изменническая работа делится на два периода, [и м] Meжду этими двумя периодами [находится] проходила моя ссылка. Только [, может быть,] это обстоятельство и помешало тому, что я не вошел так глубоко во все эти центры, которые здесь создавались. [И п] Поскольку после ссылки моя изменническая работа имела более систематический характер, [а до ссылки более эпизодический,] я позволю себе начать именно со второго периода, а потом вернуться к первому.

Получив разрешение лечиться на озере Широ в 1932 г.[50], я потом, [я,] проездом через Новосибирск, виделся с Николаем Ивановичем Мураловым. И вот здесь, это было в июле или начале августа, был разговор с ним. Он мне сообщил, что у него имеются чрезвычайно важные новости, и тогда он мне сказал, что от Троцкого получены указания [для того, чтобы] о переходе[йти] на новые террористические методы борьбы. Когда я попросил, чтобы он мне выяснил, в чем они заключаются, он сказал: террористические методы борьбы. Троцкий указывал, что после разгрома оппозиции, после того отпора, который она встретила в партии и среди рабочего класса, после того разброда и разложения, которые[й] наступили в ее собственных рядах, старые методы борьбы уже не приведут [к цели] к захвату[а] власти. Я должен вам заявить не для того, чтобы создавать для себя какое-либо обстоятельство, смягчающее мою вину, а потому, что это соответствует действительности, — сообщение Муралова произвело на меня потрясающий эффект и, в то же самое время, вызвало сильную реакцию. Я находился в ссылке, уединенной, занимался всякими теоретическими выкладками, и то, что происходило в Москве, где жили лидеры — руководители троцкистской  подпольной оппозиции в сгущенной атмосфере кружковщины, со своим обычным озлоблением там, — между этой атмосферой и мной была, конечно, разница. Там эта эволюция троцкизма, которая является естественной, она происходила быстрым темпом. Я не был подготовлен к этому, я заявил Муралову: я возражаю решительно против такой тактики, которая идет вразрез со всем прошлым, со всеми традициями рабочего движения не только в России, но и во всем мире. Я просил его написать Троцкому, потому что, хотя он мне и дал адрес Троцкого, но из Барнаула, где я был, я не мог написать, поскольку моя переписка находилась под известным контролем.

Это происходило в июле или августе 1932 г. [В феврале 1934 г., т.е. п] Полтора года спустя в феврале 1934 г. я дал телеграмму в ЦК ВКП(б), что полностью идейно и организационно разоружаюсь и прошу принять меня обратно в партию. Эта телеграмма была неискренней, я солгал. [У меня произошли сдвиги, большие, значительные сдвиги произошли в сторону понимания линии партии, но они не были устойчивы, а кроме того, я считал, с одной стороны, правильность такой линии, а другой —] Я намеренно собирался скрыть от партии и от государства [то, что мне было известно. Во-первых, о самом себе, что я имею] о моей связи[ь] с «Интеллидженс Сервис» с 1924 г., о связи Троцкого с «Интеллидженс Сервис» с 1926 г., собирался скрыть мой разговор с Мураловым в 1932 г. и тот разговор, который произошел, когда я ехал через Новосибирск в 1934 г., когда получил разрешение возвратиться в Москву[51], я с этим Мураловым встретился на улице, он сказал, — вы возвращаетесь в тот момент, когда все ваши товарищи по борьбе вернулись обратно на активную подпольную работу. Муралов считал, что я должен был остаться в ссылке для того, чтобы своим пребыванием там сохранить те остатки троцкистских кадров, которые находились в ссылке в то время.

Приехавши в Москву в мае [месяце], я встретился с Сосновским. Сосновский заявил мне [подтвердил, что действительно сообщение Муралова относительно возвращения] бывшие[х] руководители[ей] старой троцкистской оппозиции снова возвращаются на активную подпольную работу. [отвечает действительности.] Это есть период, который закончится скоро, период известных колебаний. Я написал Троцкому и снова указывал на безрассудность рекомендуемой им тактики, я указывал на беспочвенность позиций, поскольку на основе тех впечатлений, которые я получил в Москве и на месте, когда я был в ссылке, действительно, картина страны совершенно противоречива была тем мрачным прогнозам, которые дала троцкистская оппозиция.

Во второй[ую] половину июля [я] 1934 г., когда я получил [ответ] письмо от Троцкого. Написал я Троцкому в Копенгаген и получил ответ по способу, на который я указывал в моем письме. В своем ответе Троцкий, прежде всего, старался рассеять мое благоприятное впечатление о социалистическом строительстве. Он писал, что я поддаюсь мистике статистических цифр, не учитывая подпочвенного процесса и т.д.

Что же касается рекомендуемой им тактики, он писал, он, конечно, понимает, что после такой длительной ссылки, ввиду моего возраста, усталости и т.д., я не в состоянии принять участие во всем объеме в активной работе оппозиции. [Но о] Он [меня] в письме просил[т] меня [только об одном, что соответствует моим силам, — что я могу] использовать [свои] мои обширные связи с заграничными политическими, преимущественно «левыми», кругами. [Он буквально писал: нужно изолировать Сталина в международном отношении. Другими словами — я понял смысл этих указаний так:] Я понял смысл этих указаний так: нужно укрепить и усилить капиталистическую агрессию против Советского Союза.

Это был компромисс, это, так сказать, шли мне навстречу в том смысле, что рекомендовали мне несколько более близкие методы в смысле знакомства, использования мои прошлых связей. На это[т компромисс] предложение я пошел. Я не буду здесь входить в психологические объяснения, почему и как. [Но факт тот, что с] С этого момента я уже обеими ногами стоял на позиции троцкизма, я говорю на позиции неотроцкизма, если можно так выразиться.

В сентябре месяце 1934 г. я был отправлен в Токио во главе с советской краснокрестской делегацией на международную [краснокрестскую] конференцию обществ Красного Креста, которая должна была состояться там в октябре месяце. На второй же день после моего приезда в Токио, [будучи в] здания[и] японского Красного Креста, *в коридоре*[52] меня встретил один крупный общественный деятель Японии. Я могу его назвать?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ. Нет, не надо.

РАКОВСКИЙ. Значит, я назову его на закрытом заседании. Он пригласил меня на чай. Я с ним познакомился, он занимал положение, имеющее отношение к моей миссии, я говорю к миссии не оппозиционной, а правительственной. Я ответил положительно на его любезное приглашение. В разговоре [У]указанное лицо [начало своей разговор,] тут отметаю различные комплименты, банальные фразы, льстивые разговоры,) [, остановлюсь на том, что он] сказало: [то течение] те интересы того политического[е] течения, к которому я принадлежу в СССР, и интересы некоего правительства вполне совпадают.

...и что мой приезд в Токио он лично приветствует, потому что это даст ему возможность поговорить о некоторых вопросах, касающихся обеих сторон, и, в частности, он заявил, что некоего правительства и для него чрезвычайно [ценно и для некоего правительства] ценно знать мою оценку внутреннего политического положения [Союза.] Союза.

Надо сказать, что я этого разговора не ожидал, я не был к нему подготовлен. Я заявил: во-первых, я не являюсь, не вхожу, не участвую в руководящих кругах нашей страны, я теперь занимаю чрезвычайно скромное место, скромный пост в Народном комиссариате здравоохранения, и, к сожалению, я в этом отношении не могу быть вам полезен. Я уклонился от дальнейшего разговора и ушел.

Я передаю вам суть, не ручаюсь, конечно, за каждое мое слово. Я хотел выяснить мотивы происхождения такого рода предложения. В тот же вечер я имел беседу с полпредом Юреневым, которого я знал как троцкиста еще с 1926 г., когда мы вместе с ним провели лето на юге Франции в Сен-Жан-де-Люз. [И вот я] Я ему рассказываю об этом несколько странном [, может быть, предложении и] разговоре указанного мною лица. Я его представляю в несколько более острой форме, потому что обыкновенно это дело расси-ропивают и даже не дают возможности протестовать. [Но] Я сказал Юреневу [я сказал], что тут речь идет о привлечении меня в качестве шпиона, информатора некоего правительства.

Тогда Юренев вынимает из кармана письмо и говорит мне: «Дело решенное, нечего колебаться». Он даже сказал: «Жребий брошен». [Тогда о] Он мне показал письмо Пятакова [. Письмо Пятакова], которое я привез [я сам] ему из Москвы [.] сам. Оно мне было послано в таких условиях, что я не мог знать о его содержании.

Я должен вам заявить, что я, приехавши в Москву, подавши заявление в партию, отправился немедленно лечиться, потом приехал, поступил на работу и через два месяца уехал в Токио. За это время я имел возможность видеть только Сосновского, был два раза по служебным делам в Наркоминделе, где виделся с Крестинским, обменялся несколькими словами, — я об этом буду дальше говорить, — но, в общем и целом, это был период, — когда я стремился вернуться в партию и вообще избегал каких бы то ни было встреч с известными оппозиционерами.

Однажды перед моим отъездом я получил в Наркомздраве с курьером Наркомтяжпрома конверт на мое имя; в этом конверте был второй конверт на имя Юренева и записка ко мне. Записка была от Пятакова. В ней он меня поздравляет с моим возвращением и просит, чтобы я отвез письмо Юреневу и настаивал перед Юреневым, чтобы он выполнил его просьбу. Письмо было написано клером. Содержание этого письма имело отношение к методам, применяемым Японией для сплава цветных металлов; Пятаков просил Юренева, чтобы он ему сообщил, какие там применяются методы и вместе с тем отправил был ему имеющуюся в Японии литературу по этому вопросу на английском и немецком языках. Но когда после моего разговора с известным общественным деятелем, о котором я упомянул, Юренев вынул письмо из своего кармана, [то в этом письмо] в нем, наряду с текстом, написанным клером, был другой текст, написанный симпатическим чернилами. Тогда Юренев мне прочел, прежде всего, то, что касается меня. Пятаков ему писал: Раковский, кроме болезни, имеет еще другой мотив остерегаться, это — его желание вернуться в партию; так что в этом смысле нужно его щадить, но по возможности использовать его пребывание в Токио. А потом дальше была сказана буквально следующая фраза: «Вероятно, некое правительство само предпримет шаги в этом направлении» (т.е. в направлении использования Раковского). Дальше Пятаков писал Юреневу относительно Богомолова — полпреда в [Шанхае] Китае, указывая ему, что некое правительство недовольно его политической линией, что он больше помогает Великобритании, чем данному правительству. Дальше было указано, что Юренев должен постараться использовать, по возможности, пребывание в Токио заведующего правовым отделом Наркоминдела Сабанина. Наконец, Юренев сказал, читая письмо: «А вот это [что такое? М] мне [очень] трудно [это] сделать». Там ему было указано о необходимости использовать известные переговоры [, которые тогда велись насчет] о продаже[и дороги] КВЖД[53], для того, чтобы можно было что-нибудь выручить в пользу троцкистов. [ской пропаганды.]

Вот я вам рассказал, примерно, содержание письма Пятакова к Юреневу. Юренев [уже] был связан с троцкистским подпольем в Москве, с Пятаковым. [, может быть, с Сокольниковым, а также с Богомоловым.]

На второй или третий день после моего разговора с Юреневым, после одного торжественного обеда, на который были приглашены все делегаты, приехавшие на Краснокрестную конференцию, по окончании обеда ко мне явилось [некое высокопоставленное] лицо, которое заявило, что некое высокопоставленное лицо, присутствующие на этом обеде, [желает] познакомилось[ться] со мной. [Я очень охотно встал, и, стоя, мы обменялись мнениями.]

Официальное лицо заявило, что оно очень радо данному знакомству и т.д., а потом [сообщило] заявило, что наши интересы [наши] совпадают с интересами некоего государства, что между троцкистами [течением] в СССР и между представителями некоего государства достигнуто соглашение, но мы еще не знаем точных условий этого соглашения.

[В то же самое время указанное лицо мне сообщило, что к] Крупный общественный деятель, который со мной разговаривал, как я узнал, сделал это по поручению высокопоставленного лица. После этого я имел еще два свидания с общественным деятелем...

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Извиняюсь, подсудимый Раковский. Поскольку сейчас 10 часов и ваше показание продлится еще не менее часа, закончите его завтра.

Объявляю перерыв до 11 часов утра.

 


[1] * * — рядом на полях две вертикальные линии (красный карандаш).

[2] Имеется в виду профсоюзная дискуссия конца 1920 — весны 1921 г. План Троцкого был связан с милитаризацией рабочей силы и превращением профсоюзов в послушные производственные ячейки государства.

[3] 15 октября 1923 г. в Политбюро ЦК было представлено т.н. «Заявление 46-ти», подписанное 46 членами партии со стажем до 1917 г. Среди подписавших был А.П. Розенгольц. В заявлении критиковались изменения внутрипартийного режима и аппаратный бюрократизм.

[4] Теория перманентной революции была разработана Л.Д. Троцким в 1905 г. Троцкий отрицал завершенный социалистический характер Октябрьской революции 1917 г., рассматривая ее лишь как первый этап на пути к социалистической революции на Западе и во всем мире. Он видел возможность победы социализма в России только в том случае, если социалистическая революция станет перманентной, то есть перекинется на страны Европы. Тогда победивший пролетариат Запада поможет пролетариату России справиться в борьбе с противостоящими ему классами, и тогда станет возможным построение социализма и коммунизма в мировом масштабе. (См.: Троцкий Л.Д. Перманентная революция. М., 2005.)

[5] Л.Д. Троцкий был выслан за границу в 1929 г.

[6] * * — рядом на полях вертикальная линия (красный карандаш).

[7] * * — инверсия: «соглашения у Троцкого».

[8] Подчеркнуто горизонтальной линией (красный карандаш).

[9] * * — рядом на полях вертикальная линия (красный карандаш).

[10] Речь идет о втором Московском процессе по делу т.н. «параллельного антисоветского троцкистского центра» (23—30 января 1937 г.).

[11] Подчеркнуто горизонтальной линией (зеленые чернила).

[12] Подчеркнуто горизонтальной линией, рядом на полях знак вопроса (простой карандаш).

[13] * * — рядом на полях галочка (красный карандаш).

[14] Вероятно, фраза восстановлена — зачеркнута, подчеркнута горизонтальной волнистой линией (синие чернила).

[15] Политбюро ЦК ВКП(б) 27 декабря 1936 г. приняло решение (П44/452) о предоставлении М.Н. Тухачевскому отпуска (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 982).

[16] 22 апреля 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об отмене поездки М.Н. Тухачевского в Лондон на коронацию английского короля Георга VI.

[17] * * — рядом на полях вертикальная линия (простой карандаш).

[18] * * — рядом на полях вертикальная линия (красный карандаш).

[19] * * — рядом на полях две вертикальные линии (красный карандаш),

[20] * * — рядом на полях вертикальная линия (красный карандаш).

[21] Правка (красный карандаш). Так в тексте. Правильно: «Фарбману».

[22] * * — рядом на полях вертикальная линия (красный карандаш).

[23] Так в тексте. В «Судебном отчете» — «от его имени редактору англо-русского журнала Тальботу».

[24] В резолюции «Об оппозиции», принятой на XV съезде партии (2—19 декабря 1927 г.), говорилось: «За границей троцкистская партия связалась не только с фракционными группками антиленинского толка, имеющимися внутри партий Коминтерна, но и организациями, группами и отдельными лицами, никогда к Коммунистическому Интернационалу не принадлежавшими, равно как и исключенными из Коминтерна врагами и изменниками коммунистического движения (Маслов, Рут Фишер, Корш, Суварин, Росмер, Ролланд-Гольст, Либерс и т. д. и т. п.)» (XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М.-Л., 1928. С. 1317-1319).

[25] Окончательный разгром троцкизма произошел на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) (21—23 октября 1927 г.). Пленум исключил Л.Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева из партии. XV съезд партии (2—19 декабря 1927 г.) в резолюции «Об оппозиции» одобрил решение объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). (См.: XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М,—Л., 1928. С. 1317—1319.)

[26] Л.Д. Троцкий был выслан в Алма-Ату 18 января 1928 г.

[27] Знак абзаца (синие чернила).

[28] * * — рядом на полях вертикальная линия (красный карандаш).

[29] Положение слов в этом предложение изменено (синие чернила) — «[А] Троцкистом вы были всегда».

[30] Так в тексте. Здесь и далее правильно — «Путна В.К.»

[31] Текст восстановлен — зачеркнут, подчеркнут горизонтальной волнистой линией и рядом на полях помета (синие чернила): «Восстановить».

[32] На заседании Политбюро 10 августа 1931 г. рассматривался вопрос о повышении кредитной ставки по германским заказам. Для переговоров с немецкими промышленниками было решение оправить Ю.Л. Пятакова. (См.: Сталин и Каганович. Переписка. 1931 — 1936 гг. М., 2001. С. 38, 43, 54—57.)

[33] * * — во фразе изменен порядок слов (синие чернила) — «включить его в это дело».

[34] * * — рядом на полях вертикальная линия (красный карандаш).

[35] * * — рядом на полях галочка (красный карандаш).

[36] * * — инверсия«для конспиративных».

[37] XI съезд РКП(б) проходил в Москве 27 марта — 2 апреля 1922 г.

[38] «1930» - так в источнике. Видимо, правильно – «1920».

[39] Ю.Л. Пятаков подал заявление об отходе от оппозиции в 1928 г., К.Б. Радек — в 1930 г. (См.: Реабилитация. Судебные политические процессы 30—50-х годов. М., 1991. С. 211-212.)

[40] * * — инверсия (синие чернила) — «велась работа».

[41] * * — инверсия (синие чернила) — «Еще до получения мною сообщения от Пятакова».

[42] В этом предложении правка красным карандашом,

[43] * * — рядом на полях вертикальная линия (красный карандаш).

[44] В телеграмме Сталина Л.М. Кагановичу и В.М. Молотову 25 сентября 1936 г. о необходимости снятия Ягоды с поста наркома внутренних дел говорилось: «Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года». (См.: Сталин и Каганович. Переписка. 1931 — 1936 гг. М., 2001. С. 682—683.)

[45] * * — зачеркнуто (красный карандаш).

[46] ** ** — рядом на полях две вертикальные линии (красный карандаш).

[47] Имеются в виду отчетно-выборные районные партийные конференции.

[48] Л.Д. Троцкий переехал из Франции в Норвегию летом 1935 г.

[49] Вероятно, фраза восстановлена — зачеркнута, подчеркнута горизонтальной волнистой линией (синие чернила).

[50] Вероятно, имеется в виду озеро Шира в Хакасии — известный грязелечебный курорт.

[51] В 1934 г. Х.Г. Раковский передал в Москву просьбу о разрешении приехать из ссылки для подачи заявления о «безоговорочном» разрыве «с контрреволюционным троцкизмом». Это заявление поступило на рассмотрение членов Политбюро с резолюцией Сталина: «т.т. Молотову, Кагановичу, Ворошилову, Серго, Кирову, Жданову. По- моему, можно разрешить Раковскому приезд в Москву». 18 марта было оформлено соответствующее решение Политбюро о вызове Раковского, и 22 апреля, после публикации в «Правде» его заявления, Политбюро поставило перед КПК вопрос о его восстановлении в ВКП(б). Но лишь в 1935 г. он был принят в партию. (См.: Хлевнюк О.В. Политбюро: Механизмы политической власти в 1930-е гг. М., 1996. С. 104—105.)

[52] * * — знак переноса этой фразы (синие чернила): «в коридоре здания[и] японского Красного Креста...»

[53] Имеются в виду переговоры о продаже КВЖД, которые были прерваны в 1933 г. и возобновились только в середине 1934 г.

 

Орфографическая ошибка в тексте:
Чтобы сообщить об ошибке, нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке". Также вы можете добавить свой комментарий.