Глава первая. Развитие Советского союза во всемирно-исторической перспективе.

Двадцатый век был недолгим. Его началом стала русская революция 1917 г., а завершающим этапом - распад Советского Союза в декабре 1991 г. Конечно, были и другие события, имевшие весьма большое значение, - приход Гитлера к власти, мировая война, исчезновение империй Европы с политической карты, глобальное лидерство США. Однако все они в значительной степени были обусловлены влиянием экономического роста и политического вызова со стороны СССР. Именно с окончанием правления коммунистической партии и крахом Советского Союза мир вступил в новую эпоху.

Смерть требует процедуры вскрытия. И гибель страны - не исключение. Советский Союз стал грандиозным социальным экспериментом, охватившим политику и экономику, социальную и демографическую сферы. В книге затрагиваются лишь его экономические аспекты - социализация собственности, инвестиционная стратегия, организация сельского хозяйства, рост доходов и потребления. Каковы были достижения? Какие последовали неудачи, что стало их причиной? И какой урок следует извлечь из советской истории?

Обсуждение экономической ситуации в СССР зачастую воспринималось крайне негативно, даже если причиной было сугубо объективное социально-научное изыскание. С учетом того, что на протяжении всего XX в. развитие политической и научной мысли определялось влиянием антагонизма между социализмом и капитализмом, такое отношение было неизбежным. До момента разоблачения в 1950-х гг. репрессий, которые творил Сталин, Советский Союз выступал эталоном социализма. Но и после этого существовало несколько альтернативных вариантов «настоящего социализма», которые следует подвергнуть анализу. Особенное значение может иметь «аутопсия» последнего из вариантов для тех, кто склонен верить в возможность наступления «лучшего, более истинного» социализма.

Однако в начале нынешнего века крах советской империи ставил под сомнение целесообразность любых попыток отыскать альтернативу капитализму. В большинстве исследований причин распада великого государства авторы приходили к выводу, что советская экономическая модель была безнадежно ошибочной. Роузфилд в своей работе (1996, 980) выражал весьма резкие и однозначные суждения по этому поводу: «Экономическая программа Сталина должна расцениваться как грандиозный провал. Административно-командное планирование оказалось неспособным противопоставить что-либо системе рыночного капитализма, рост был лишь иллюзией, материальное благосостояние нации было растрачено еще в 1930-х годах, и после кратковременного подъема начался затяжной период стагнации». Несколько более умеренно звучит идея Харрисона: «Несмотря на значительный прорыв советской экономики в 1928-1937 годах- СССР не удалось достичь той желанной решительной победы в экономической гонке с капиталистическими странами» (Дэвис, Харрисон и Уиткрофт. 1994, 56). Малиа (1994, 10) подверг критике саму попытку осознания причин провала социализма, основываясь на том, что «просто вся эта затея с самого начала была обречена на провал».

В целом подобные суждения строятся на основании обобщенных выводов по ключевым аспектам советской экономической истории. Полноценная аргументация в подтверждение их ошибочности вы-глядит следующим образом.

1. В общемировом контексте темпы роста экономики в СССР вовсе не выглядят столь впечатляюще (Ханин. 1988; Ханин. 1991). Очевидно, что сходные показатели демонстрировали и многие капиталистические страны (включая периферию европейского континента), Япония, а также - сравнительно недавно - «восточноазиатские тигры». Экономика страны ничего не выиграла от преступлений Сталина.

2. Еще до событий 1917 г. российская экономика пошла по пути современного экономического роста. И если бы не было в истории такого переломного момента, как большевистская революция, то уже к 1980-х гг. уровень жизни населения страны сравнялся бы с западноевропейским стандартом (Грегори. 1994; Миронов. 2000). Несмотря на все очевидные достижения советского коммунистического строя, российский капитализм мог бы стать значительно более успешным вариантом развития.

3. Увеличение промышленного производства в эпоху правления коммунистической партии затронуло лишь отдельные отрасли: сталелитейную промышленность, машиностроение и военно-промышленный комплекс. В то же время сфера потребления в 1930-х гг. в целом переживала спад, ее роль сводилась к задаче освобождения ресурсов для инвестиций и вооружения, а темпы повышения уровня жизни населения оставались аномально низкими на протяжении всего периода нахождения коммунистов у власти. Все это является вполне закономерным итогом экономического развития под руководством диктаторов, преследующих единственную цель - собственное возвеличивание и захват власти в мире. Благосостояние рабочего класса - задача, которая стояла бы во главе угла при выборе капиталистического пути развития, - для советской власти значения не имело (Такер. 1977; Бергсон. 1961; Чапман. 1963).

4. Особенно жестким примером отношения правительства к народу является коллективизация сельского хозяйства в 1930-х гг. Власти сгоняли крестьян в колхозы и отправляли в ссылку самых успешных представителей фермерского сословия. Был установлен настоящий террор по отношению к жителям сельской местности, что позволило партии высвободить некоторые ресурсы для инвестиций за счет их сокращения в сфере сельского хозяйства. Но в итоге такая политика привела лишь к массовому голоду и полному упадку деревни (Ноув и Моррисон. 1982; Конквест. 1986; Фицпатрик. 1994; Виола. 1996).

5. Советский социализм с экономической точки зрения был совершенно иррационален, так как движущими силами в нем выступали идеология, бюрократические распри и причуды правителей- диктаторов. Игнорирование ценового фактора привело к ошибочным решениям в распределении огромных ресурсов, что не могло не сказаться на производительности самым неблагоприятным образом. Приоритет уровня промышленного производства над прибылью предприятий стал причиной неоправданного раздувания расходов и чрезмерных издержек, что позволило власти прибрать к рукам бразды управления экономической ситуацией, оттеснив ее естественный «регулятор» - потребителей - далеко на задний план, и принудительно перераспределять ресурсы из сферы потребления в производственное инвестирование и военно-промышленный комплекс (Корнай. 1992; Хантер и Зюрмер. 1992; Малиа. 1994).

6. Снижение темпов роста после 1970-х гг. продемонстрировало ключевой недостаток социализма. Выбранный способ развития сработал (хотя и с весьма посредственными результатами) в период строительства дымящих заводов в ходе первой промышленной революции. Однако этот же способ не обеспечил того стабильного технологического преимущества, которое необходимо для функционирования системы в постиндустриальную эпоху, и система рухнула (Берлинер. 1976; Голдман. 1983; Корнай. 1992).

Все приведенные утверждения являются очень серьезными обвинениями, но ни одно из них не является неоспоримым фактом.

1. Ряд обозревателей отмечают исключительно высокие темпы роста советской экономики (Ноув. 1990,387; Грегори и Стюарт. 1986, 422).

2. Ведущие российские историки полагают, что перспективы развития царской империи были довольно мрачными (Гершенкрон. 1965; Оуэн. 1995). 3. Большинство обозревателей согласны с утверждением о том, что после Второй мировой войны потребление в Советском Союзе стремительно росло (Грегори и Стюарт. 1986, 347-350). Опубликованы данные, свидетельствующие о росте потребления в период между 1928 и 1940 г. (Хантер и Зюрмер. 1992; Уиткрофт. 1999; Ноув. 1990, 242), хотя доказательства в подтверждение этого приводятся довольно редко. 4. Несмотря на то что сторонников коллективизации не так много, ряд обозревателей все же признает определенную эффективность советского метода руководства сельскохозяйственной сферой (Джонсон и Брукс. 1983). Кроме того, приводятся убедительные аргументы, свидетельствующие о том, что такая политика способствовала ускорению процесса индустриализации в стране (Ноув. 1962). 5. Различные направления советской политики были логически взаимосвязаны, о чем исследователи часто забывают (Эрлих. 1960). 6. Замедление роста в 1970-х и 1980-х гг. объясняется множеством факторов. Некоторые из них указывали на глубоко укоренившиеся проблемы советских институтов (примером тому, вероятно, могут служить инициативы по внедрению новых технологий), другие же имели случайный характер (как, например, перетекание исследовательских кадров в военную сферу). Итак, несмотря на негативное в целом отношение к советской экономике, существование столь полярных мнений говорит о том, что данный вопрос еще не исчерпал себя.

Именно такие вопросы стали темами данной книги. Их исследование будет строиться по трем ключевым направлениям. Первое направление предполагает тщательное восстановление количественных показателей роста в Советском Союзе. И здесь моя работа строится на ранних исследованиях советской экономической и демографической статистики - работах Лоримера (1946), Бергсона (1961), Чапман (1963), Хантера и Зюрмера (1992), Карча (1957, 1967, 1979), Каплана (1969), Морстина и Пауэлла (1966), Нуттера (1962), а также их коллег и студентов, таких как Грегори (1982), хотя следует отметить, что мои выводы по ряду важных аспектов отличаются от заключений, к которым приходили эти исследователи. И наиболее заметны эти различия в вопросах, касающихся сферы потребления.

Второе направление - это сопоставление с международными примерами, которое является единственным способом изучения достижений советской экономики в перспективе. Большевики оценивали СССР в сравнении с Соединенными Штатами. В годы холодной войны аналогичный подход доминировал и в США. Я же в своем исследовании помимо сравнения ситуации в Советском Союзе с развитыми капиталистическими странами также подчеркиваю важность сопоставления показателей его развития с менее развитыми экономиками. Советский Союз 1920-х гг. имел больше общего с Азией, Ближним Востоком и Латинской Америкой, нежели с Германией или США. Именно поэтому для лидеров стран третьего мира советская модель развития была столь привлекательна на протяжении 1950-х, 1960-х и 1970-х гг. Ими двигало убеждение, что если СССР смог выбраться из «аграрного болота» и превратиться в сверхдержаву, то есть шанс, что их страны способны повторить этот подвиг. И действительно, даже с учетом замедления темпов роста в 1970-х гг., достижения Советского Союза выглядели весьма впечатляюще по сравнению с бедными государствами третьего мира. Данное наблюдение побуждает нас обратить внимание на эффективность политики и институтов системы, а не на постоянно приводимые причины, из-за которых она была обречена на провал. Кроме того, возникает вопрос: возможно ли извлечь из истории СССР какие-либо позитивные уроки?

Третье направление исследования - условные вопросы «а что было бы, если?..», противоречащие фактам, которые всегда были ключевым звеном в оценке институтов и политик Советского Союза. В качестве примера следует обратиться к такому эпизоду в истории, как принудительная коллективизация. В 1920-х гг. в партии шла ожесточенная дискуссия относительно политики в области сельского хозяйства, и подобный исход вовсе не был очевидным. Отсюда возникает вопрос: как могла бы развиваться экономика страны, если бы не было принято решение о коллективизации сельского хозяйства? Именно этот вопрос лег в основу известной работы Ноува «Был ли Сталин действительно нужен?» (1962). Еще более сложным является вопрос о том, насколько эффективным было бы развитие страны без революции 1917 г. Конечно, рассуждения такого рода сложны, и может показаться, что они не имеют исторической ценности, однако только с их помощью мы можем определить истинное значение таких судьбоносных решений, как коллективизация. В книге используется экономическое и компьютерное моделирование, позволяющее в максимально систематическом формате воспроизвести возможные варианты развития.

Еще одна причина, обуславливающая важность использования метода контрфактического моделирования, - это то, что оно позволяет определить, в каком свете при этом предстает «советская модель развития». Какие институты системы оказались эффективными, а какие нет? Существует ли такой способ, который позволил бы изменить эту модель, сделать ее более перспективной и ускорить темпы роста уровня жизни населения? Следует ли безоговорочно принять негативную оценку ситуации в СССР, или же отдельные аспекты экономической организации того времени стоят того, чтобы в будущем их взять на вооружение? Такого рода вопросы требуют именно контрфактического анализа, что является обоснованием использования этого метода в книге.

Достижения Советского Союза во всемирно-исторической перспективе

Каковы были типичные характеристики и отличительные особенности экономического развития страны? Насколько значительными были достижения Советского Союза в XX в. по сравнению с другими странами? Проще всего это можно определить по уровню валового внутреннего продукта (ВВП) на душу населения. Ангус Мэддисон в своей работе (1995) приводит данные по 56 крупнейшим экономикам мира1 начиная с 1820 г.2 Его оценки позволяют сделать четыре важных вывода о том, как эволюционировала мировая экономика с 1820 г., а также о том, какое место в ней занимала Россия.

Таблица 1.1 ВВП на душу населения в мире, 1820-1989 гт. (в дол. США, 1990)

 

1820

1870

1900

1913

1928

1940

1950

1970

1989

СССР

751

1023

1218

1488

1370

2144

2874

5569

7078

Западная Европа

1292

2110

3092

3704

4267

4901

5123

11080

16925

«Филиалы»

1205

2440

4022

5237

6379

6813

9255

14372

21226

Страны

Средиземноморья

1108

1436

1853

2263

2737

2866

2867

8273

13435

Северная периферия

1000

1561

2221

2652

3139

3925

5244

10214

15866

Восточная Европа

748

1041

1345

1694

1947

1997

2145

4338

5916

Латинская Америка («южное ядро»)

-

-

2443

3439

3975

3923

4683

6710

6566

Прочие страны Латинской Америки

723

725

899

1095

1332

1483

1883

3329

4886

Китай

523

523

652

688

779

778

614

1092

2649

Япония

704

741

1135

1334

1917

2765

1873

9448

17757

Тайвань и Корея

-

-

828

909

1174

1548

888

2360

8827

Юго-Восточная

Азия

-

-

790

977

1197

1183

941

1411

2644

Ближний Восток

-

-

-

759

719

963

1038

1725

2919

Черная Африка

-

-

-

440

527

559

537

810

799

Источник, расчет по данным Мэддисона (1995).

Во-первых, разница в уровне доходов была преобладающей тенденцией. Страны, уровень дохода в которых в 1820 г. был достаточно высоким, развивались быстрее, чем более бедные государства. (Притчетт. 1997). В итоге разрыв между этими группами стран только увеличился. В общих чертах ситуацию можно описать следующим образом: на протяжении XX в. в мире существовало два пути развития - страна могла либо построить индустриальную экономику, либо пополнить ряды слаборазвитых государств. И в немалой степени судьба страны зависела от ее стартовых позиций. В табл. 1.1 приведены данные, иллюстрирующие эту тенденцию для основных групп государств.

В 1820 г. основная доля доходов в мире приходилась на страны Западной Европы (1292 дол. США), на так называемые европейские филиалы, в число которых входили Соединенные Штаты, Канада, Австралия и Новая Зеландия (1205 дол. США), на страны северной периферии (Ирландия и Скандинавия - 1000 дол. США), а также средиземноморские страны - Испания, Греция и Португалия (1050 дол. США). Остальные страны - включая Россию - значительно отставали по данному показателю от этих ключевых групп: уровень дохода в них колебался в пределах от 525 до 750 дол. США. И, несмотря на всеобщий экономический подъем, наблюдавшийся в мире, именно государства, занимавшие лидирующие позиции в 1820 г., в дальнейшем демонстрировали наиболее высокие темпы экономического роста. Так, в 1820 г. Западная Европа была лишь в 2,5 раза богаче Южной Азии, а к 1989 г. превосходила ее по уровню дохода уже в 15 раз. ВВП на душу населения в развитых странах за тот же период вырос от 10 до 20 раз, тогда как менее успешные регионы (страны Латинской Америки, Южной и Юго-Восточной Азии, Черной Африки) могли «похвастаться» лишь двукратным или трехкратным увеличением этой цифры. Именно усиление различий, а не сближение позиций, было ключевой тенденцией после периода «промышленных революций».

Во-вторых, в группе «богачей» отчасти наблюдалось выравнивание уровня дохода по мере того, как периферийные государства и - что следует особенно подчеркнуть - малые страны, расположенные на границе Западной Европы, постепенно догнали более развитых со-седей. В последние годы эта тенденция привлекла пристальное внимание экономистов, которые на ранних этапах исследований полагали, что она является характерной чертой экономики в общемировом контексте. Простейшее обоснование подобной точки зрения заключается в том, что сближение отражает процесс распространения промышленной революции в мире. В то же время оно является наиболее оптимистичным вариантом толкования ситуации, поскольку современный этап развития промышленности теоретически осуществим в любой точке мира. Не вызывает сомнений тот факт, что распространение технологий оказало существенное влияние на ситуацию. Однако не менее очевидно и то, что в таких странах, как, например, Ирландия или Швеция, рост ВВП на душу населения в значительной степени был обусловлен массовой эмиграцией (О’Рурк и Уильямсон. 1999), резко сократившей численность населения при подсчете уровня дохода. Данный фактор, обуславливающий выравнивание позиций стран, не может учитываться в общемировом масштабе, поскольку его действие распространялось только на государства с малой территорией, размеры которой позволяли говорить о миграции значительных групп населения.

В-третьих, деление стран на «богатых» и «бедных» отличалось исключительной стабильностью: лишь немногим удалось сменить свою «групповую принадлежность». Один из наиболее показательных примеров - Япония, обогнавшая прочие бедные государства и пополнившая ряды «богачей». Похоже, по аналогичному пути движутся Тайвань и Южная Корея, некогда бывшие японскими колониями. Существуют также примеры обратного движения. В конце XX в. южные страны Латинской Америки - Чили, Аргентина и Уругвай - входили в число наиболее развитых государств, не уступая весьма продвинутым экономикам Европы и активно участвуя в международных экономических отношениях. Тем не менее в последующие периоды темпы роста экономик этих стран были крайне низкими, что обусловило их переход в менее успешную группу. Не считая упомянутых исключений, в целом деление на группы было неизменным.

В-четвертых, по сравнению с другими странами мира экономика Советского Союза росла довольно быстро. Данное наблюдение полностью подтверждается, если рассматривать период 1928-1970 гг., когда политика централизованного планирования была весьма эффективной. Оно же вполне применимо и к более продолжительному периоду - 1928-1989 гг., хотя в данном случае его актуальность выражена в меньшей степени.

На графике 1.1 отражены соответствующие данные. Вертикальная ось показывает темпы роста (показатель роста ВВП на душу населения в период с 1928 по 1970 г.), горизонтальная - уровень дохода, зафиксированный в 1928 г. В правой части графика расположились страны - члены Организации Экономического Сотрудничества и Развития (ОЭСР) по уровню их дохода, более высокого по итогам 1928 г.3 Для стран ОЭСР также характерна нисходящая тенденция, присущая процессу выравнивания доходов, - в 1928 г. страны с более низким уровнем дохода имели более высокие темпы роста. Линия тренда - это тенденция «догоняющей регрессии» стран ОЭСР. Не входящие в эту организацию государства сконцентрировались в левом нижнем углу графика: они демонстрировали низкий уровень дохода в 1928 г., а также невысокие темпы роста в период до 1970 г., что не позволило им достичь показателей стран-лидеров.

График 1.1. Экономический рост, 1928-1970 гг.

Источник: Мэддисон (1995). Турция здесь рассматривается как страна, не являющаяся членом ОЭСР.

На фоне других стран, не являющихся членами ОЭСР, позиции Советского Союза с уровнем дохода 1370 дол. США в 1928 г. и фактором роста, равным 4,1, выглядят впечатляюще. Более того, данный показатель в СССР превышал даже аналогичные показатели всех стран - членов ОЭСР, за исключением Японии. Сравнение достижений СССР с результатами «догоняющей регрессии» стран ОЭСР является более жестким критерием, поскольку его значимость для бедных стран существенно выше, чем для богатых. Как можно судить по графику 1.1, если оценивать экономическую ситуацию в Советском Союзе с точки зрения его принадлежности к менее развитым государствам, то его достижения в период 1928-1970 гг. были чрезвычайно высокими. В то же время, даже относя его к группе стран, для которых была характерна тенденция «догоняющей регрессии», следует отметить весьма выдающиеся показатели советской экономики, превосходящие аналогичные показатели среднестатистической страны ОЭСР.

Эти выводы с некоторыми поправками верны и для анализа более продолжительного периода советской истории - до 1989 г., за год до того, как процесс реформирования стал причиной уменьшения ВВП на душу населения. В последние два десятилетия - в 1970-х и 1980-х гг. - произошло замедление темпов роста экономики Советского Союза. Поэтому включение данного периода в структуру анализа негативно отразится на показателях СССР. Однако благодаря тому, что предыдущие годы отличались стремительным ростом, даже в рамках расширенного исторического отрезка - 1928-1989 гг. - в целом советская экономика будет опережать все основные страны, не входящие в список членов ОЭСР. Исключением здесь будут являться Тайвань и Южная Корея - лидеры тенденции, которую экономисты именуют «восточноазиатским чудом».

Долгосрочная проекция экономического роста отражена в графиках 1.2-1.5. На графике 1.2 показан рост дохода на душу населения в Советском Союзе в сравнении с развитыми экономиками Запада. Стартовые позиции России были гораздо менее выигрышными. И, несмотря на то что после 1928 г. темпы роста экономики Советского Союза существенно превышали западные показатели, догнать развитых соседей ему так и не удалось, хотя разрыв между ними, возникший на заре эпохи планирования, все же заметно сократился.

На графике 1.3 приводится сравнение СССР с Восточной Азией, и в контексте этой параллели все достижения Советского Союза низводятся до минимального значения. Виной тому Япония - единственная страна, которой удалось догнать развитые страны Запада, в то время как в середине XIX в. уровень дохода на душу населения составлял менее 750 дол. США. Пример Японии уникален. В последние десятилетия экономики Тайваня и Южной Кореи также демонстрировали стремительный рост, что позволило им обогнать Советский Союз. Однако обе эти страны пока не смогли сравняться с западными экономиками. Успешное развитие Тайваня и Южной Кореи в новейшей истории стало своего рода продолжением их достижений в роли японских колоний, когда в 1900-1940 гг. объем производства в этих странах вырос с 828 до 1548 дол. США. Корни восточноазиатского «экономического чуда» лежат глубоко в истории. В нем отразилось влияние культурных и политических факторов, воспроизвести которые непросто. Это больше, чем просто набор экономических мер, которые можно применить в любой другой стране.

График 1.2. СССР, страны Европы и ее «филиалы»

Источник: данные табл. 1.1.

Остальные страны мира относятся к группе «бедняков». Их развитие на протяжении всего этого периода отличалось крайне низкими темпами роста. На графике 1.4 приведено сравнение уровней дохода в СССР и Латинской Америке. В конце XX в. в странах «южного конуса» (Аргентина, Чили и Уругвай) уровень жизни населения приравнивался к европейскому. Однако в последующие десятилетия ситуация изменилась, и к 1989 г. Советский Союз уже обогнал эти государства. Прочие страны этого региона находились в группе «бедности», по данным 1820 г., и до 1928 г. темпы роста их экономик не отличались от темпов роста российской, а затем советской экономики. В дальнейшем же рост Советского Союза ускорился, что позволило ему к 1989 г. достичь более высокого уровня дохода на душу населения.

График 1.3. СССР и страны Восточной Азии

Источник: данные табл. 1.1.

Экономические достижения Советского Союза выглядят весьма впечатляющими на фоне более скромных показателей остальных участников мировой экономики (график 1.5). В конце XIX в. экономический рост стран Юго-Восточной Азии (Индонезия, Таиланд и Филиппины), как и России, происходил за счет интеграции в мировую экономику. Впоследствии рост их экономик замедлился, и подобная ситуация сохранялась вплоть до недавнего времени. На протяжении большей части столетия страны Ближнего Востока (здесь рассматриваются Турция, Египет и Марокко), а также Китай демонстрировали невысокие темпы экономического роста, которые ускорились в последние десятилетия. В Южной Азии (Индия, Пакистан, Бангладеш и Бирма) рост ВВП был более медленным, а в регионе Черной Африки отличался очень незначительными изменениями. Доход на душу населения в этом регионе и по сей день остается на доиндустриальном уровне. Как видно на графике 1.5, экономика Советского Союза с 1928 г. росла стремительными темпами, и к 1989 г. уровень дохода в СССР в несколько раз превышал аналогичные показатели любого из этих регионов.

График 1.4. СССР и страны Латинской Америки

Источник: данные табл. 1.1.

В качестве аргумента в поддержку данного утверждения можно привести сравнение уровней дохода в странах советской Центральной Азии (Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркмения и Узбекистан) и республиках Северного Кавказа (Армения, Азербайджан и Грузия) с аналогичными показателями в смежных ближневосточных и южноазиатских государствах. Перечисленные выше союзные республики всегда входили в число наименее экономически развитых регионов СССР. В 1920-х гг. они находились на примитивной стадии экономического развития, ничем не отличаясь от соседних регионов, не входящих в Советский Союз. В 1989 г. они по-прежнему были в числе беднейших советских регионов, но при этом уровень ВВП на душу населения в этих республиках достиг отметки в 5257 дол. США в год4, что превышало аналогичные показатели в большинстве соседних развитых стран. Так, например, в Турции годовой доход на душу населения составлял 3989 дол. США, а в Иране - 3662 дол., не говоря уже о таких неблагополучных соседях, как Пакистан с доходом 1542 дол. или раздираемый военными конфликтами Афганистан, в котором, по предположению Мэддисона, эта цифра колебалась около отметки в 1000 дол. в год. Очевидно, что, несмотря на сходные условия развития в начале двадцатого столетия, доходы советских граждан - жителей Центральной Азии и севера Кавказа росли быстрее, чем доходы их соседей по регионам.

График 1.5. СССР и остальные страны мира

Источник, данные табл. 1.1.

Однако, как уже отмечалось, совокупные выдающиеся достижения экономики Советского Союза являются результатом сочетания двух различных периодов истории страны. Если исключить из анализа ситуацию 1940-х гг., когда в мире бушевала война, то в целом в 1928-1970 гг. рост ВВП ежегодно составлял 5-6 %. В 1970-1975 гг. этот показатель упал до уровня 3,7 %, в 1975-1980 гг. - до 2,6 % и, наконец, в 1980-1985 гг. составил всего 2 %. Причем последний результат был фактически сведен к нулю при пересчете на душу населения. В то время как многие государства переживали энергетический кризис, а страны «третьего мира» сотрясал долговой кризис, беспрецедентно резким оказалось снижение темпов роста советской экономики. И в этом парадоксе кроется главный вопрос советской экономической истории: как случилось и каковы причины того, что резкий экономический рост, наблюдавшийся в СССР до начала 1970-х гг., внезапно сменился замедлением темпов в последние два десятилетия существования Советского Союза? Можно ли говорить о том, что замедление темпов роста стало показателем фундаментальных противоречий советской системы, или же причина кроется во внешних факторах или ошибках политического характера, которых можно было избежать?

Место России в мире

Так к какой же группе следует относить Советский Союз при оценке его достижений: к группе развитых капиталистических держав Западной Европы и ее сателлитов или к группе бедных стран Азии, Латинской Америки и Африки? Споры о том, какое место в мире занимает Россия, ведутся со времен позднего Средневековья. Данный вопрос практически не занимал умы ученых вплоть до конца XVII в., когда возникла идея о том, что Россия выступает своего рода мостом между Европой и Азией, перекинутым через незримую границу, проходящую по руслу одной из двух великих рек на территории нынешней европейской России. И только эпоха модернизации страны при Петре Великом привела к переосмыслению положения России, которую стали воспринимать как великую империю западного образца, с центром в Европе и колониями в Азии. Лишь в XVIII в. граница европейского континента была отодвинута на восток - к горам Урала, после чего славянские территории были снова отнесены к Европе. В XIX в. подобное разделение вызывало бурные протесты со стороны славянофилов, стремящихся к обособлению славянской России от европейских территорий и провозглашению ее третьим великим континентом - подобно тому, как именовались европейский и азиатский континенты. Коммунисты и посткоммунистические западники придерживались петровского видения географии. Однако следует отметить важный аспект такого подхода: он было искусственным. Одного взгляда на карту недостаточно, чтобы судить о принадлежности России к Европе или Азии (Бассин. 1991; Бассин. 1993).

Неразрешенным остается вопрос о неизбежности (и привлекательности) западного пути развития для России. Здесь господствует евроцентристская концепция: подразумевается, что индустриализация - преимущественно европейский феномен, который рано или поздно предстоит пережить всем государствам Европы. Начало этому процессу положила Великобритания в XVIII в. К 1850 г. он распространился на северо-западные регионы европейского континента, а к 1900 г. достиг южных и восточных европейских государств. Коммунисты полагали, что их деятельность ускоряет развитие страны, антикоммунисты же считали, что революция 1917 г. затормозила процесс роста, который возобновился после событий 1991 г. Никто не предполагал, что за пределами границ Европы возможен экономический рост, и судьба России зависела от того, как ее классифицируют. Обе стороны ожидали, что Россия станет точной копией Запада, поскольку считали ее принадлежащей к европейской части. Коммунисты на самом деле предполагали, что это будет улучшенная версия западного пути.

Некоторые аргументы в защиту этой модели можно найти в статистике мирового дохода с 1800 г. В Европе происходило сближение позиций стран по этому показателю, и ее развитие шло куда более быстрыми темпами, нежели развитие большинства других регионов мира. Конечно, определенные сомнения возникают при упоминании выдающихся достижений Японии в этой области, однако эти сомнения можно развеять, если выделить определенные «европейские» аспекты японского пути, которые отличают Японию от остальных стран третьего мира, - те черты, которые марксисты называют «западным феодализмом», а сторонники Вебера именуют «духом капитализма». Споры о классификации России можно вести бесконечно. Однако существуют веские аргументы в пользу ее принадлежности скорее к неевропейскому пространству. И на это указывают объективные данные.

Среди них, во-первых, следует отметить уровень дохода в XIX в. Как уже упоминалось в предыдущей части, в странах капиталистического ядра региона и прилежащих к нему государствах уровень дохода в этот период достигал 1200 дол. США на душу населения. В странах Средиземноморья и скандинавского периферийного региона данный показатель составлял 1000 дол. или превышал эту цифру. Россия же только вышла на отметку в 750 дол. на душу населения, в то время как в остальных странах мира доход был еще меньше.

Вторым аргументом является структура экономики страны. Так, в 1928 г. богатые капиталистические страны обладали значительно более развитыми экономическими системами. В странах западноевропейского «ядра» доля населения, вовлеченного в сельскохозяйственную отрасль, составляла около 25 %, а в прилежащих государствах эта цифра колебалась у отметки в 20 %. В наиболее отсталых регионах Европы - Средиземноморье и северная периферия, - которые в недалеком будущем должны были догнать западных лидеров, показатель занятости населения в сельском хозяйстве достигал 50 % от общей численности населения. Эти данные демонстрируют существенное снижение доли населения, занятого в сельском хозяйстве, по сравнению с показателем в 75 %, который является характерной чертой экономики, находящейся на досовременном этапе развития5.

За пределами ОЭСР лишь несколько стран смогли достичь существенного улучшения ситуации. В большинстве стран доля населения, занятого в сельскохозяйственном секторе, составляла около 3/4. Схожая ситуация наблюдалась и в Российской империи в 1913 г. Стагнация промышленности, возникшая в результате событий гражданской войны 1918-1921 гг., привела к резкому росту сельского населения, и к 1926 г. эта цифра составляла уже 82 % от общей численности населения страны (Дэвис. 1990, 251). Соразмерно уровню дохода в этих странах, который в тот период был значительно выше, в Аргентине, Чили, Венесуэле и Чехословакии доля сельскохозяйственной отрасли была существенно меньше.

Третий аргумент заключается в огромной разнице между демографическими ситуциями в бедных и богатых странах. Широко известно исследование Хайнала (1965) о различиях в семейных структурах европейского и неевропейского типов. Четкие контуры этих типов проявились в данных переписей населения около 1900 г. В европейском семейном типе среднестатистическая женщина впервые выходила замуж на пороге своего тридцатилетия, причем достаточно большое количество женщин не заключали браков на протяжении всей жизни. В свою очередь, неевропейский тип характеризовался ранним вступлением женщин в брак - в большинстве случаев до достижения ими 20-летнего возраста. При этом практически все женское население стран с неевропейским типом семьи состояло в браке. И это отличие играет крайне важную роль: помимо своей культурной значимости такой семейный тип означал высокий коэффициент рождаемости и соответственно более высокие темпы прироста населения по сравнению со странами с преобладанием европейского семейного типа.

Возникает вопрос: к какой группе следует относить Россию с учетом данного аспекта? С географической точки зрения граница представляла собой линию от Санкт-Петербурга до Триеста. К северу и западу от этой линии доминирующим типом была европейская семья, в отличие от южного и восточного направления, где преобладал неевропейский семейный тип. Следовательно, можно сделать вывод о том, что территория Российской империи, за исключением Балтийской и Польской провинций, принадлежала непосредственно к региону неевропейского типа. Важно подчеркнуть, что в соответствии с этим критерием центральная славянская часть государства наряду с Центральной Азией и сибирскими землями была неевропейской. А это означает, что с точки зрения демографических особенностей правы были славянофилы, по мнению которых Россия не являлась частью европейского региона.

Господствующая историографическая традиция приписывает высокий уровень рождаемости в России исключительно институтам русского общества, особенно выделяя при этом роль сельскохозяйственных земель крестьянской коммуны, - территориям, которые время от времени подвергались перераспределению между членами коммуны для уравнивания земельных владений. Как следствие, многочисленные семьи оказывались в более выгодном положении с этой точки зрения. Более того, большое количество детей обеспечивало увеличение семейного состояния, поскольку при очередном разделе земель им доставался больший кусок владений (Гершенкрон. 1965, 755; Павлорский. 1930, 83; Виолин. 1970, 92; Хир. 1968; Хойнацка. 1976, 210-211). Эту общую точку зрения в своей работе исследует Хок (1994). Анализ, приведенный в гл. 6, показывает, что большие семьи в российском обществе явились следствием традиционных па-триархальных ценностей, аналогичных тем, которые привели к возникновению многочисленных семейных кланов во многих бедных неевропейских государствах.

В XX в. страны с преобладающим неевропейским семейным типом пережили демографический взрыв - резкий рост численности населения, который подорвал усилия по развитию их экономик, а также стал одним из факторов растущей разницы в уровнях дохода в пересчете на душу населения. Таким образом, если в качестве критерия классификации рассматривать демографические модели 1900 г., то можно предположить, что история России более похожа на историю Индии, чем, например, на историю Германии.

Российские аналогии: общество и закон

К аналогичным выводам можно прийти, рассматривая вместо экономических и демографических показателей также культурные аспекты, законодательную систему и политические условия. Создание свободного рынка предполагает существование таких институтов, как частная собственность, невмешательство государства и в более общем смысле - обширное социальное пространство, не подверженное влиянию государства, в рамках которого индивиды могут преследовать собственные цели, применяя методы конкуренции и сотрудничества. Успешный капитализм зиждется на прочном институте «гражданского общества» (Селигман. 1992; Путнам. 1993). Эти черты были характерны для институтов западных стран, а не царского режима, существовавшего в России.

Видение гражданского общества в этом случае отличается от стандартов, присущих школе марксизма. В рамках марксистского анализа рост влияния Запада представляется неотъемлемой частью подъема капитализма, который, с точки зрения данной школы, в свою очередь неизбежно связан с концентрацией частной собственности в руках богатого меньшинства, в то время как рабочий класс, составляющий большинство, этой собственности лишается. Отличается это понимание и от неолиберальных теорий (например, Норт и Томас. 1973), которые во главу угла ставят четко определенные имущественные права, независимо от того, кому они принадлежат. Во многом идея гражданского общества перекликается с философией Токвиля, который утверждал, что распространение прав собственности способствует экономическому процветанию. Повсеместное право собственности воспринималось как ключ к повышению экономической эффективности, в частности в сельскохозяйственной отрасли, где рост производительности или снижение издержек непосредственно вели к росту прибыли для самозанятых фермерских хозяйств, тем самым стимулируя их к внедрению инноваций в данной сфере. Кроме того, распространение права собственности благоприятствовало экономической независимости и позволяло родителям вкладывать средства в обучение и развитие своих детей. Экономическая независимость в свою очередь вела к формированию активной гражданской позиции - участию в политической жизни общества и добровольных объединениях. Все это приводило к росту эффективности правительства и возникновению динамичного гражданского общества. Итак, становление социальной сферы, дающей возможность для развития конкурентной экономики и добровольного сотрудничества, свободных от государственной интервенции, зависело от массового распространения права собственности.

В отличие от Запада, в России не было института права собственности. Различия между двумя частями европейского континента формировались на протяжении многих веков. После норманнских завоеваний 1066 г. в Англии был установлен монархический режим, по степени централизации превосходивший все остальные страны Европы. В XII в. король Генрих II совершил переворот в законодательстве страны, предоставив свободным людям возможность на защиту права полной земельной собственности в королевском суде, в то время как ранее эти вопросы относились к юрисдикции феодальных баронских судов. Это нововведение стало одной из основных вех в истории вопроса о неприкосновенности частной земельной собственности. Своевольный характер правителей династии Анжуйских стал причиной осложнения отношений короля Иоанна и баронов. В 1215 г. в Ранимеде вспыхнуло восстание, которое подтолкнуло Иоанна к подписанию Великой хартии вольностей - важному шагу к ограничению власти королевской династии. Противостояние между крестьянами, лордами и монархом привело к расширению прав собственности крестьянского сословия в XVI-XVII вв. посредством введения системы копигольдов и льготной аренды (Аллен. 1992). А гражданская война и Славная революция закрепили приоритет власти парламента над властью короны. Таким образом, гражданское общество, не зависящее от государства, своим появлением обязано повсеместному распространению института частной собственности и формированию представительских органов власти (а в некоторых случаях - становлению института демократии).

Распространение института частной собственности на континенте шло другим путем. Например, ослабление королевской власти во Франции в эпоху позднего Средневековья привело к консолидации светской собственности и возникновению муниципальных, местных и церковных привилегий, защищенных от притязаний последующих абсолютистских монархических династий (Блох. 1931; Эпштейн. 2000). Во многих областях исторических Нидерландов и Германии конфликты между императором, королями, знатью и горожанами привели к тому, что гарантами неприкосновенности собственности стали верхние слои общества, с одной стороны, и политические принципы, защищающие права крестьянского сословия, с другой стороны (Де Фриз. 1976; Тюн. 1993). Подобно ситуации в Англии, в этих случаях также возникали определенные законодательные режимы и социальные модели, благоприятствующие рыночно ориентированному типу развития.

В российской же истории аналогичная модель событий не стала реальностью. К началу XVIII в. власть в стране была сосредоточена в руках царя. Знать оказалась в сильной зависимости от царского режима, располагая крайне ограниченной свободой действий, а крестьянское сословие «эволюционировало» в крепостное, что немногим было лучше рабства6. Подобно Марксу, либералы полагают, что именно такая социальная структура и стала причиной отставания в развитии.

Истоки крепостничества следует искать в событиях XV в. В этот период система крепостного права стать исчезать из реалий Западной Европы, однако в восточноевропейских странах, напротив, про исходило ее насаждение. В России институт крепостничества можно рассматривать как решение проблемы малой численности населения при обширной территории страны. В 1400 г. в европейской части России проживало 10 млн человек - У12 часть населения европейской части Российской империи по переписи 1913 г. (Байрох и др. 1988, 297; МакИвди и Джонс. 1978,82). В средние века значительная часть России находилась под игом татар - части Монгольской империи, а Московское княжество фактически владело лишь небольшой территорией вокруг самого города. В XV-XVI вв. великий князь, принявший титул «царь»7, существенно расширил свои владения, в первую очередь за счет территорий, подконтрольных татарским завоевателям, а затем отвоевал земли Украины и западной части России у польского государства. К 1800 г. европейская часть территории Российской империи приближалась к максимальному значению за всю историю страны. Тем не менее численность населения огромной страны составляла всего 30 млн человек - менее четверти от уровня 1913 г. (МакИвди и Джонс. 1978,82).

Имея столь малочисленное население на заре современного этапа истории, Россия, подобно американскому государству XIX в., была «страной неисследованных рубежей» (Бассин. 1993). На столь обширных территориях довольно просто было основать новое хозяйство, что лишало преимуществ использования такого инструмента, как арендная плата за землепользование. Знать получала крайне скудный доход с землепользователей, поскольку при росте налогов последние могли легко переселиться в новый район, имея в своем распоряжении огромную неосвоенную территорию. Труд являлся дефицитным фактором производства, и для феодала было важно предотвратить утечку рабочей силы. Будучи привязанными к владельцу, крестьяне не могли противиться его власти и обязаны были платить земельную ренту, а также безвозмездно работать на его землях. В этой ситуации был один аспект, который, несомненно, играл на руку феодализму: закрепощение крестьянства в России оказалось менее сложной задачей, так как у этого общества не было исторического опыта коллективного сопротивления требованиям знати (Бреннер. 1989). Однако нельзя утверждать, что возникновение крепостного права (или рабства) является неизбежным следствием наличия неосвоенных территориальных владений. Рабовладельческий строй существовал на юге Соединенных Штатов, хотя так и не распространился на северные территории страны. В Западной Европе значительную роль в искоренении рабства после эпидемии «черной смерти»8 сыграло крестьянское сопротивление. В России же царь обладал достаточной политической властью и твердым намерением привязать крестьянина к земле, чтобы его труд шел на пользу знати и государству (Домар. 1970; Крамми. 1987). Уложение 1649 г. завершило процесс юридического оформления системы крепостного права в России9.

В результате сложилась общественная система, в рамках которой принцип «верховенства закона» стал инструментом эксплуатации крестьянства в интересах царя и знати, а вовсе не способом справедливого определения правил функционирования этой системы, призванным закрепить социальное равенство и предоставить возможность гражданам государства строить взаимовыгодные общественные отношения и обмен. Так, например, по словам Яковлева (1995, 5), «основной культурный факт российской истории в том, что в сознании людей закон никогда не связывался с моральной правдой». Это была «действительность... резкая и репрессивная, несправедливая и жестокая... закон крепостничества». По мнению Оуэна (1998, 24-25), «различные своды законов, изданные с 1497 г., демонстрировали решительность, с которой царская бюрократия стремилась строго регламентировать общественную жизнь, используя методы законодательного принуждения и ограничения. Закон стал играть роль административного механизма, утратив значение свода правил, предписанных к соблюдению государственным чиновникам». В России сформировалась практика «управления с помощью закона», а не «верховенства закона» (Хедлунд. 2001,222). Тем самым ограничивалось пространство для установления сотрудничества и добровольного обмена, а развитие бизнеса сдерживалось вмешательством и препятствиями со стороны государственной власти. С начала XVII в. строительство независимого гражданского общества превратилось в недостижимую мечту российских либералов.

Недостающие предпосылки

В царской России не было тех социальных, законодательных и экономических институтов, которые, по мнению теоретиков экономического роста, являются необходимыми предпосылками для перехода к капиталистическому пути развития. По сути, их не было - или до сих пор нет - и в большинстве других стран мира. С точки зрения политической системы, возможно два варианта восполнения этого пробела. Первый вариант, широко пропагандируемый агентствами по вопросам развития, предполагает создание недостающих предпосылок. Для исследователей экономической истории и особенно для представителей российского исторического сообщества эта идея не нова - еще поколением ранее ее анализировал Гершенкрон (1962). В этот период институт предпринимательства рассматривался как необходимая предпосылка экономического роста и предполагалось, что именно нехватка предпринимательского духа стала причиной отставания России. Гершенкрон утверждал, что эта нехватка восполнялась за счет мер государственного стимулирования экономики, что позволило наблюдать промышленный рост в позднеимперский период, вопреки отсутствию необходимых условий. Сегодня не так часто можно услышать о таком понятии, как дух предпринимательства, однако аналогичная логика прослеживается и в том случае, когда речь идет о других недостающих предпосылках. Общества, действительно, могут создавать условия, позволяющие предотвратить замедление развития.

Путь России к промышленной стадии развития общества был основан на формировании государством принципов и институтов, замещающих необходимые условия роста, характерные для западных экономик. Уже к концу XVII в. наметилось отставание России от ведущих экономик Западной Европы. В Нидерландах и Англии рост производительности труда в сельском хозяйстве и усиление мировых держав стимулировали массовый приток населения в города, а также расширение промышленного сектора. Попытка повторения этой «истории успеха» в российских условиях привела к формированию характерной модели: вместо повсеместного развития на основе рыночно ориентированных процессов царь Петр Великий (1682-1725) приступил к реализации целевой государственной программы по импорту западных технологий. Были построены сотни предприятий, в основном специализирующихся на выпуске военной продукции. И хотя именно в этот период был возведен величественный город Санкт-Петербург, модернизационная политика правителя практически не отразилась на структуре экономики страны. Россия по-прежнему оставалась преимущественно аграрной системой. По данным на 1800 г., лишь 5 % населения страны проживало в городах с общим количеством жителей более 5 тыс. человек (Бэрох и др. 1988, 259). Суммарное влияние политики Петра Великого можно расценивать скорее как негативное: крепостное право в годы его правления еще больше распространилось и ужесточилось. Страна ни на шаг не приблизилась к достижению той стадии развития гражданского общества, когда свободная инициатива становится возможной.

В условиях столь низкого уровня развития частного сектора экономическое развитие страны зависело от государственной поддержки и управления. После поражения в Крымской войне манифест царя Александра II1861 г. положил конец эпохе рабства в истории России. В конце XIX в. правительство развернуло грандиозное строительство железнодорожных путей, что потребовало адаптации промышленной политики к нуждам столь масштабного проекта, развития черной металлургии, угольной промышленности и машиностроения. Таможенные пошлины стали инструментом стимулирования хлопкопрядения и ткачества, а впоследствии и возделывания хлопковых плантаций на восточном побережье Каспийского моря. Безусловно, в стране наблюдался некоторый рост. Однако я полагаю, что сложившиеся условия ограничивали возможность экономической и демографической трансформации. Политика царской России не позволяла заложить фундамент быстрого развития, перехода к капиталистическому курсу. И если бы в истории страны не было такого эпизода, как коммунистическая революция и советские «пятилетки», Россия и по сей день оставалась бы отсталым государством, находясь на той же ступени развития, которую сегодня занимает большинство стран Латинской Америки или даже Южной Азии.

В этом контексте экономические институты, созданные Сталиным, работали на благо страны. Они представляли собой более совершенный способ использования рычагов государственного управления для стимулирования роста экономики, которая в противном случае неизменно оказалась бы в стадии стагнации. Основная часть книги посвящена теме сталинской революции. Как она произошла? Какие издержки ее сопровождали, и какие выгоды она сулила? Кроме того, в книге проводится исследование некоторых альтернативных социалистических стратегий, которые позволили бы избежать трагедий сталинского периода, а также анализируется 1970— 1980-е гг. - период снижения темпов экономического роста, ставшего одним из факторов краха всей советской системы.

 

Орфографическая ошибка в тексте:
Чтобы сообщить об ошибке, нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке". Также вы можете добавить свой комментарий.