№54. Протокол судебного заседания Военного трибунала войск НКВД Киевского округа по обвинению П.В. Карамышева, Я.Л. Трушкина, М.В. Гарбузова и К.А. Воронина. 27 декабря 1940 г.-4 января 1941 г.

Реквизиты
Государство: 
Датировка: 
1940.12.27
Период: 
1940
Метки: 
Источник: 
Эхо большого террора Т. 2, книга 2, М. 2019

27 декабря 1940 г.-4 января 1941 г.

Дело № 2 1941 г.
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ПРОТОКОЛ
СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ

27.ХII.[19]40 г. — 4.1.[19]41 г. Военный трибунал войск НКВД Киевского округа в г. Николаеве, в помещении УНКВД, в закрытом судебном заседании в составе:

Председательствующего 
военюриста I ранга ГУРЬЕВА
Членов:                       
1. ЧЕПИКОВА
2. ЛЫСКОВА
При секретаре             
технике-интенданте I ранга МИЛЯКОВЕ
без участия прокурора и защиты
рассмотрел дело № 2-1941 г. по обвинению:

  1. бывш. нач[альника] УНКВД Николаевской области капитана госбезопасности КАРАМЫШЕВА Петра Васильевича,
  2. бывш. нач[ачальника] 2-го отдела УНКВД Николаевской обл. ст. лейтенанта госбезопасности ТРУШКИНА Якова Лукьяновича,
  3. бывш. заместителя нач[альника] 2-го отдела УНКВД Николаевской обл. сержанта госбезопасности ГАРБУЗОВА Михаила Васильевича и
  4. бывш. помощника нач[альника] отделения 2-го отдела УНКВД по Николаевской области сержанта госбезопасности ВОРОНИНА Константина Афанасьевича — всех четырех по ст. 206-17 п. «б» УК УССР.

Судебное заседание начато в 13 часов 40 мин.

Секретарь доложил, что подсудимые КАРАМЫШЕВ, ТРУШКИН, ГАРБУЗОВ и ВОРОНИН в судебное заседание доставлены.

Из 44 человек свидетелей, вызванных в суд. заседание, не явились следующие свидетели: Деревянченко, Наливайко, Федоровский и Гохман. Согласно имеющимся при деле справкам 1-ый выбыл на жительство в г. Севастополь, 2-ой выбыл на жительство в г. Ленинград. Федоровский убыл из г. Николаева и неизвестно, где проживает. Гохман не прибыл по неизвестно[й] Трибуналу причине. Свидетель Николаевский находится в служебной командировке в г. Киеве, и ему дана телеграмма о прибытии в суд. заседание на 29.ХII. с. г.

Свидетели: Шкляров, Поясов, Кулинский, Шор — 1-ые три вызваны в судебное заседание на 29 декабря, а последний — на 30 декабря 1940 г. Свидетель Зайденберг, согласно полученной телеграммеы из Москвы, прибыть в судебное заседание не может ввиду того, что он находится на учёте. Остальные свидетели, согласно полученным из УНКВД данным, являются сотрудниками НКВД и гражданами, которые работают на заводах г. Николаева, все они предупреждены о явке их в судебное заседание и по первому требованию Трибунала таковые будут вызваны в судебное заседание.

Председательствующий удостоверяется в самоличности подсудимых, которые о себе показали:

КАРАМЫШЕВ Пётр Васильевич, рождения 1905 г., уроженец г. Сердобск Пензенской области, по соц. положению служащий, в органах НКВД работал в разных должностях с 1928 г. В должности нач[альника] УНКВД Николаевской области — с апреля 1938 г. по декабрь 1938 г., имею звание «капитан госбезопасности», образование незаконченное среднее, в Красной Армии не служил, член ВКП(б) с 1928 г., по национальности русский, вдов, на иждивении дочь, которая проживает у родственников в г. Москва, не судился, в 1937 г. награждён орденом Ленина, депутат Верховного Совета УССР, арестован 4 августа 1939 г.

С обвинительным заключением, постановлением военного прокурора и протоколом подготовительного заседания ознакомлен более трёх дней тому назад.

ТРУШКИН Яков Лукьянович, рождения 1900 г., уроженец г. Керчь Крымской АССР, по социальному происхождению из рабочих, по социальному положению служащий, в органах НКВД работал в разных должностях с 1921 г. С 1-го июня 1938 г. по 30 июля 1939 г. был в должности врид нач[альника] 2-го отдела УНКВД Николаевской области, имею звание «лейтенант госбезопасности». В марте 1919 г. я вступил в Красную Армию и прослужил там до поступления в органы НКВД. Образование низшее, окончил 5 групп и один год учился в педагогической школе, член ВКП(б) с 1919 г., по национальности русский, ранее не судился, женат, на иждивении жена и двое детей, дисциплинарных взысканий не имел, а имел несколько поощрений и благодарностей, под стражей с 3-го августа 1939 г.

С обвинительным заключением, с постановлением военного прокурора и протоколами подготовительного заседания ВТ я ознакомлен более трёх дней тому назад.

ГАРБУЗОВ Михаил Васильевич, рождения 1909 г., уроженец ст. Дерюгино Курской обл., по соц. происхождению из рабочих, по соц. положению служащий, до службы в органах НКВД работал три с половиной года на производстве. С 1932 г. работал в органах НКВД до 10 марта 1940 г. В должности заместителя нач[альника] 2-го отдела УНКВД Николаевской области работал с 15 августа 1938 г. по 10.III-[19]39 г., имею звание «сержант госбезопасности», моё образование низшее, член ВКП(б) с 1931 г., по национальности русский, в Красной Армии не служил, имел одно дисциплинарное взыскание — 10 суток ареста, но не отбывал, а впоследствии это взыскание с меня сняли, женат, на иждивении жена и ребёнок. В 1938 г. награждён значком «Почётного чекиста». Арестован по данному делу 7-го мая 1940 г.

С обвинительным заключением, постановлением Военного прокурора и протоколом подготовительного заседания ВТ ознакомлен более чем трёх суток тому назад.

ВОРОНИН Константин Афанасьевич, рождения 1906 г., уроженец г. Одесса, по происхождению из рабочих, по социальному положению служащий. До поступления на работу в органы НКВД работал на производстве мотористом на протяжении 6 лет. В органах НКВД работал с апреля 1929 г. по 1-ое марта 1940 г., с октября 1937 г. по 15.VIII-[19]38 г. — в должности нач[альника] отделения 2-го отдела УНКВД Николаевской обл. Имею звание «сержант госбезопасности», по национальности украинец, с 1928 г. по апрель [19]29 г. служил в войсках НКВД и оттуда был переведён на работу в органы НКВД, ранее не судился, дисциплинарных взысканий не имел, а за всё время работы в органах НКВД несколько раз премировали за хорошую работу в органах НКВД, женат, на иждивении жена и ребёнок. Под арестом по данному делу с 7 мая 1940 г.

С обвинительным заключением, постановлением Военного прокурора и протоколом подготовительного заседания ВТ я ознакомлен более трёх дней тому назад.

Оглашён состав суда, подсудимым разъясняется право отвода.

Трибуналу отвода не заявлено.

В порядке 258 ст. УПК подсудимым разъясняются их права во время ведения судебного следствия, затем председательствующий спрашивает подсудимых, какие они имеют ходатайства до начала исследования дела.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

В связи с тем, что в ходе предварительного следствия я был лишён права на защиту себя, я хочу обратиться к Трибуналу с[о] следующими ходатайствами.

С дополнительными материалами следствия я ознакомлен не был и, несмотря на это, дело направили в Военный трибунал для слушания, а поэтому прошу дать мне возможность во время перерывов суд. заседания ознакомиться с этими материалами следствия.

В ходе следствия я не был ознакомлен с целым рядом документов и дел, которые ставятся мне в вину, в частности, с материалами на Онищенко, с делом на Мацковского, Даннекера и др., и с протоколами тройки за период сентябрь- октябрь месяцы 1938 г. Я прошу, главным образом, ознакомить меня с протоколами тройки, так как в акте комиссии помещены такие факты, с которыми я не согласен. Этот акт я считаю сфальсифицированным, натянутым и подтасованным следствием.

Кроме этого, прошу вызвать в судебное заседание и допросить в качестве свидетелей следующих:

  1. Гончарова — бывш. помощника] нач[альника] УНКВД Николаевской обл., который в то время был председателем комиссии. Эта комиссия следила и проверяла правильность решения тройки. Кроме этого, Гончарову хорошо известно, какая была к тому времени обстановка на заводах г. Николаева, и он хорошо знал, какие нами были приняты оперативные мероприятия.
  2. Ефремова — бывш. нач[альника] 7-го отдела УНКВД Николаевской обл., в данное время работающего помощником] директора по кадрам завода [им.] Марти. Через этот отдел прошёл ряд дел по заводам, и Ефремов докладывал по этим делами на заседании обкома КП(б)У.
  3. Ляписа — нач[альника] санчасти УНКВД, который в курсе моего отношения к делу врачей, и он получал от меня указания по данному делу.
  4. Самарина — директора з-да [им.] Марти, который расскажет суду, какая была проведена работа УНКВД Николаевской обл. по заводу [им.] Марти.
  5. Горина — нач[альника] отдела кадров УНКВД, который расскажет суду, как я относился к сотрудникам.
  6. Буранова — заместителя редактора газеты «Южная Правда», который присутствовал на заседании бюро обкома КП(б)У, и тогда о Деревянченко много говорили и выдворили его с этого заседания бюро.

Прошу истребовать из горкома КП(б)У решение бюро горкома об исключении Гаврилова из партии 1937 г. В деле Фомина имеются материалы о том, что Гаврилов допускал контрреволюционные выпады по отношению вождя т. Сталина.

Истребовать из аппарата особоуполномоченного УНКВД Николаевской обл. компрометирующие материалы на сотрудников УНКВД Николаевской обл. Лившица, Дарова, Гавриленко, Лавриненко, Белова, Вининцкого и Побережного, на которых я накладывал дисциплинарные взыскания за нарушение процессуальных норм по следствию, и за применение незаконных методов следствия некоторые сотрудники были отданы под суд и осуждены Военным трибуналом.

Подсудимый ТРУШКИН:

Я хочу заявить суду о том, что с материалами дополнительного следствия по моему делу я не знаком. В частности, я совершенно не знаком с показаниями допрошенных на предварительном следствии Николаевского, Шор, Седнева и др. Несмотря на целый ряд моих ходатайств, следователь Бурдан таковые не удовлетворил. В связи с этим я прошу Трибунал дать мне возможность ознакомиться с материалами дополнительного следствия.

Кроме этого, я прошу истребовать на Бабаева и Садомова справки, послужившие их аресту, т. к. я считаю, что они арестованы вполне правильно, и санкцию на их арест дали прокурор и секретарь РПК.

По делу Даннекера, Барсукова и др. было достаточно материалов, и они правильно арестованы. На этих лиц также была санкция прокурора, и никаких нарушений процессуальных норм с нашей стороны не было.

Прошу истребовать из НКВД СССР две докладные записки в адрес наркома, одна из которых был подписана нач[альником] УНКВД Юрченко и Гарбузовым. В этих докладных записках сообщалось о материалах на Гаврилова, Гладкова, Кобцева и др., которые поступили от агента «Герд», ещё до прибытия меня в Николаев.

Я прошу приобщить заявления всех освобождённых из-под стражи и опросить их, применял ли я к ним физические меры воздействия.

Прошу истребовать из УНКВД копию приказа о наложении дисциплинарного взыскания на Белова, о нарушении им революционной законности. Об этом я лично поднял вопрос, и когда Артемьева проверила, то это обстоятельство подтвердилось.

Прошу истребовать агентурные заметки агента «Иванова», который доносил о Гладкове.

Прошу приобщить к делу копии докладных записок в адреса ЦК КП(б)У и наркому об ошибках, которые были допущены в УНКВД, и наши мероприятия об улучшении оперативной работы и исправления нами ошибок.

Прошу приобщить мои заявления от 29 октября 1939 г. и 25 февраля 1940 г. на имя Военного прокурора Морозова, в которых я излагал о неправильных методах ведения следствия со стороны Калужского, Бурдан[а] и Грунина, верно, впоследствии Грунин был отстранён, и меня он больше не допрашивал, а Калужский и Бурдан продолжали вести следствие по моему делу и фальсифицировали показания свидетелей.

Прошу приобщить к делу справку о том, что Наливайко арестовывался не 2-ым отделом, а 3-им, а Бурдан приложил к делу справку о том, что Наливайко был арестован 2-ым отделом.

Прошу истребовать справки, послужившие аресту Барсукова, Мацковского, Даннекера, Комаровских и Чернохатова.

Подсудимый ГАРБУЗОВ:

Я прошу Трибунал вызвать и допросить в качестве свидетелей следующих:

  1. Бывш. нач[альника] УНКВД Юрченко, который опровергнет показания Деревянченко о том, что к нему во время допроса применяли физические меры воздействия.
  2. Богуславского, Генкехт[а], Альбрехт[а] и Заикина, последние 2-[ое] могут опровергнуть показания Кобцева.

Кроме этого, прошу истребовать и приобщить к делу:

  1. Сводку агента «Гершова», который несколько раз сообщил о Гаврилове.
  2. Копию оперативного листа, в котором, ещё до моего приезда в г. Николаев, были включены на арест Фомин и Гладков.
  3. Приобщить агентурную заметку о подслушивании мной разговоров Стародубцевой с агентом «Герд» в квартире Стародубцева.

Подсудимый ВОРОНИН:

Я прошу Трибунал ознакомить меня с материалами дополнительного следствия, которые мне не предъявлялись, и я с ними совершенно не знаком.

Прошу вызвать в суд. заседание и допросить в качестве свидетеля бывш. нач[альника] УНКВД Юрченко, который писал две докладных записки наркому по агентурному делу «Ретивые», и ему хорошо известно, какие имелись материалы.

Кроме этого, прошу истребовать агентурные заметки агента «Добровольского», который сообщал об антисоветских разговорах Гладкова и Гаврилова.

Прошу допросить в качестве свидетеля бывш. секретаря обкома КП(б)У Старыгина, который был в курсе показаний Ионаса и др. и дал санкцию на арест Ионаса.

Прошу также вызвать в суд. заседание и допросить в качестве свидетеля Левченко — секретаря парторганизации УНКВД, которому Ионас в беседе сказал: «Когда Вы выгоните из органов НКВД ВОРОНИНА, ГАРБУЗОВА и ТРУШКИНА».

Прошу приобщить к делу материалы на Деревянченко9 о том, что он принадлежал к анархистам, и что его сестра была арестована и осуждена к расстрелу. Такие материалы мы получили из Донбасса, и если их нет, то прошу истребовать.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

Я дополнительно ходатайствую перед Трибуналом и прошу истребовать для ознакомления агентурное дело «Ретивые», где имеются донесения разных агентов. В этой разработке принимал участие ряд сотрудников УНКВД.

Прошу истребовать из УНКВД акт комиссии по обследованию работы УНКВД за период моей работы в г. Николаеве. Обследование тогда производил заместитель наркома Горлинский, который охарактеризовал работу Николаевского УНКВД как одну из лучших среди областных городов Украины.

Кроме этого, прошу истребовать материалы о поджоге на заводе № 200, т. к. это было предметом обсуждения в обкоме КП(б)У, и тогда приезжали представители из ЦК.

ВТ удалился на совещание для вынесения определения.

В 16 часов 10 мин. ВТ возвратился из совещания и вынес следующее ОПРЕДЕЛЕНИЕ (которое приобщается к делу):

  1. Предоставить возможность подсудимым дополнительного ознакомления с делом.
  2. Удовлетворить ходатайство КАРАМЫШЕВА и истребовать из 1-го спецотдела УНКВД Николаевской обл. дело № 104582 на Онищенко. Ознакомить с делом по поджогу на заводе № 200 (вещдоки) Даннекера, Мацковского. С протоколами тройки — том 11, л. д. 1-111. С материалами по разработке «Ретивые» — том 9, л. д. 131-164.
  3. Удовлетворить ходатайство КАРАМЫШЕВА о вызове свидетелей: Гончарова, Ефремова, Буранова. Отказать в вызове свидетелей: Самарина, Ляписа и Горина, ибо доводы их вызова не имеют непосредственного отношения к обвинению КАРАМЫШЕВА.
  4. Запросить особоуполномоченного УНКВД Николаевской области о компрометирующих данных, связанных с нарушением процессуальных норм по следствию, и о наложенных за это взысканиях на Лившица, Гавриленко, Лавриненко, Дарова, Белова, Винницкого и Побережного.
  5. Запросить горком КП(б)У о компрометирующих данных на Гаврилова.
  6. Запросить УНКВД выслать в суд выводы комиссии Наркомата от января 1939 г. по обследованию деятельности КАРАМЫШЕВА.
  7. Дополнительно ознакомить ТРУШКИНА с делом по падежу овец совхоза — Бранта и др. и по обвинению Даннекера, Мацковского и справками об этих делах. С материалами по разработке «Ретивые» — том 9, л. д. 131-164 — и докладными записками бывш. нач[альника] УНКВД Юрченко. Ознакомить с протоколом допроса Николаевского. Констатировать наличие рапорта ТРУШКИНА на имя тов. Берия и его несогласии с проверкой расследования Твердохлебенко от 4 июля 1939 г. (пакет — вещдоки ТРУШКИНА).
  8. Запросить из 1-го спецотдела архивные дела на Деревянченко, Гаврилова, Онищенко и имевшиеся материалы на Карасёва. Запросить 2-ой отдел УНКВД о прохождении дела на Наливайко или об отдельных следственных действиях 2-го отдела по этому делу. Об истребовании копий заявлений ТРУШКИНА на следователя Калужского из ВП.

Отклонить ходатайство ТРУШКИНА, связанное с его отношением к делу Чучмана, Гладкова и Афанасьева, поскольку их возможно проверить путем допроса вызванных в суд. заседание свидетелей.

  1. Удовлетворить ходатайство ГАРБУЗОВА о вызове свидетелей Заикина и Альбрехта и отказать в вызове свидетелей Богуславского и Генкехта, поскольку проверку доказательств, по которым они вызываются, можно восполнить вызываемыми в суд свидетелями.

Запросить материалы на Степанова из 1-го спецотдела и протокол его допроса для обзора в суде и оперативные листы на арест Гладкова и Гаврилова. С донесением агента «Герд» и докладной запиской о подслушивании ознакомить ГАРБУЗОВА (том 9, л. д. 131-164).

Об остальном — об истребовании докладной записки на Фомина, как не имеющей отношения к обвинению ГАРБУЗОВА, — ходатайство отклонить.

  1. По ходатайству ВОРОНИНА констатировать наличие в деле материала по разработке «Ретивые» (том 9, л. д. 131-164), наличие докладной записки и донесений бывш. нач[альника] УНКВД Юрченко, наличие донесения «Добровольского». Путём обзора истребуемого дела на Деревянченко обозреть наличие справки из Донбасса.
  2. Из 1-го спецотдела запросить для обзора материалы на Ионас и Гущина. В допросе в качестве свидетеля Левченко отказать, ибо это обстоятельство — привлечь к ответственности лиц, производивших следствие по делу Гаврилова, не отрицает и сам Гаврилов.

Других ходатайств от подсудимых не поступало.

ВТ определил:

В части неявившихся в суд. заседание свидетелей Деревянченко, Наливайко, Федоровского, Гохман[а] и Зайденберг[а] вопрос о них оставить открытым и разрешить после допроса обвиняемых и вызванных в суд. заседание свидетелей.

Оглашаются обвинительное заключение, постановление Военного прокурора, протокол подготовительного заседания ВТ, затем Председательствующий разъясняет подсудимым сущность предъявленного им обвинения и спрашивает подсудимых, понятно ли им, в чём они обвиняются, признают ли они себя виновными и желают ли они давать пояснения суду.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

В чём обвиняюсь, мне понятно, виновным себя не признаю ни в чём, пояснения Трибуналу давать желаю.

Подсудимый ТРУШКИН:

В чём обвиняюсь, понятно, виновным себя не признаю, пояснения Трибуналу давать желаю.

Подсудимый ГАРБУЗОВ:

В чём обвиняюсь, мне понятно, виновным себя не признаю, пояснения Трибуналу давать желаю.

Подсудимый ВОРОНИН:

В чём обвиняюсь, мне понятно, виновным себя не признаю, пояснения Трибуналу давать желаю.

ВТ определил:

Имея в виду, что подсудимые себя виновными не признают, судебное следствие начать с допроса свидетелей, а затем подсудимых.

Свидетель ЖЕРНОКЛЮЕВ Феодосий Никитович, член ВКП(б) с 1926 г., исключался из партии в связи с арестом. До ареста работал секретарем РПК, сейчас работаю заведующим] лекционным бюро при Наробразе. С подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Я был арестован органами НКВД 20 октября 1938 г. и освобождён в апреле 1939 г. Моё дело вели Зельцман, ВОРОНИН и ТРУШКИН. Мой арест произошёл следующим образом. 20 октября я производил обмен партдокументов, и в это время ко мне в кабинет зашли ТРУШКИН и ВОРОНИН, которые предложили выйти из кабинета всем присутствующим в это время членам партии. Тут же ТРУШКИН и ВОРОНИН мне сказали: «Вы арестованы». Ордер на арест мне предъявили только в УНКВД. Этот арест произошёл в присутствии членов партии, хотя они в это время находились в другой комнате.

Как только меня привезли в НКВД, меня поставили на стойку и на протяжении 10 суток, т. е. до 30 октября, мне производил допрос следователь Зельцман. На протяжении 10 суток мне не давали спать, садиться на стул. Мне тогда предъявили обвинение, что я являюсь членом к-p организации. На 6 или 7 сутки я уже не был в состоянии мыслить, и тогда был составлен протокол допроса. Кроме этого, мне ТРУШКИН делал очную ставку с Муратовым, но этот допрос был прерван, и Зельцман опять стал меня допрашивать одного. Через день мне опять сделали очную ставку с Муратовым, и так как я уже не соображал, то решил «признать» себя виновным.

Когда я отказывался давать показания, то ТРУШКИН посадил меня в карцер на 5 суток.

На вопросы ВТ свидетель ЖЕРНОКЛЮЕВ:

Протокол допроса «с признанием» мне давал подписывать Зельцман, а посадил в карцер на 5 суток ТРУШКИН. ВОРОНИН часто заходил, когда меня допрашивали, и с Зельцманом ругали меня нецензурными словами. ТРУШКИН тоже заходил в кабинет, где меня допрашивали, один-два раза в день и говорил: «Мы с Вас всё равно не слезем, и Вы дадите показания».

В протоколе допроса, который составил Зельцман, я указал, что Баркевич якобы знал, что Муратов является членом к-p организации, а Муратов якобы меня завербовал в к-p организацию.

ГАРБУЗОВА я знал как секретаря парт, организации УНКВД, но он, когда заходил в кабинет, у меня ничего не спрашивал.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ЖЕРНОКЛЮЕВ:

ВОРОНИН, заходя в кабинет, спрашивал у меня: «Ну что, ты скоро будешь давать показания?», а затем ругался нецензурными словами и угрожал.

До очной ставки с Муратовым я не давал никаких показаний. На очных ставках были Зельцман и ТРУШКИН. Протокол очной ставки писали не при мне и дали на подпись после и лишь через 10 суток, я его подписал, но в этот момент я был в таком состоянии, что ничего не помнил.

Во время допроса мне вопросов не задавали, а заранее составили протокол, и я подписал.

Очную ставку проводил ТРУШКИН, а протокол писал Зельцман. Хорошо помню, что во время допроса ТРУШКИН ушёл, после чего Зельцман сказал, что начальник отдела ТРУШКИН уехал, а поэтому он сам будет продолжать мой допрос. В этом протоколе было указано, что Муратов завербовал меня в антисоветскую право-троцкистскую организацию.

Побоев во время моего допроса мне не наносили, за исключением того, что я находился «на стойке» 10 суток.

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель ЖЕРНОКЛЮЕВ:

Меня ТРУШКИН посадил в карцер на 5 суток за то, что я не хотел давать показаний о «признании».

Ордер на мой арест мне предъявили, когда завели в УНКВД.

Один ТРУШКИН меня никогда не допрашивал, а только в присутствии следователя. ТРУШКИН при входе в кабинет, обращаясь ко мне, говорил: «Вы скоро дадите показания, всё равно отсюда живым не уйдете». Кроме угроз, ТРУШКИН ко мне ничего не применял.

Мой арест произошёл в моём рабочем кабинете, когда я производил обмен партийных документов.

Свидетель СУХОЛЕНЦЕВ Фёдор Васильевич. 1889 г. рождения, член ВКП(б) с 1920 г., из партии не исключался. Перед арестом был заместителем председателя горсовета 1 год, а до этого работал на заводе № 200 помощником нач[альника] цеха и мастером. Производственный стаж — 25 лет. В данное время работаю в Водторгпите, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Меня арестовали 22 октября 1938 г., а освободили 23.1 V.1939 г. Моё дело вел следователь Бас. На второй день после ареста, т. е. 23 октября, меня поставили на «стойку» и поочередно до 29 октября следователи Бас и Свердлов меня допрашивали. ТРУШКИН часто заходил в кабинет, когда меня допрашивали, видел, как я стоял, и все время говорил: «Пишите, вам будет легче». Во время допроса следователи оскорбляли меня всевозможными словами, как-то: «Паразит», «Троцкист», «Расстреляем», а ТРУШКИН меня не ругал, а только говорил: «Пишите, пишите».

На вопросы ВТ свидетель СУХОЛЕНЦЕВ:

На допросе мне следователи говорили, что якобы я являюсь членом правотроцкисткого подполья. Не помню точно, какого числа мне дали очную ставку с Муратовым, который говорил о том, что завербовал меня в к-p организацию. Эта очная ставка была в кабинете ТРУШКИНА. Помню еще, заходил в кабинет Киреев и говорил: «Всё равно с тебя сдерём шкуру, и дашь показания». От изнеможения я подписал протокол очной ставки с Муратовым, а протокол очной ставки с Гущиным я категорически отказался подписывать, несмотря на то, что первый протокол очной ставки с Муратовым я подписал. Когда мне делали очную ставку с Муратовым, я был в плохом состоянии и через стену слышал крики Седнева, которого при допросе избивали.

Одно время я сидел в одной камере с Сидельским, Гудневым и ещё кто-то, фамилии которых я сейчас не помню.

Я сейчас не помню, кого я называл во время очной ставки с Муратовым, но следователь во время допроса называл такие фамилии: Гущина, Плетнева. Кроме этого, следователь говорил, что якобы мне Муратов через Карасёва давал указания.

Протокол очной ставки с Муратовым составлял Бас. Второй протокол допроса с Гущиным делал следователь Бас под диктовку ТРУШКИНА.

ВОРОНИН часто заходил в кабинет Баса и спрашивал у него: «Ну как, даёт Сухоленцев показания?», на что Бас отвечал: «Нет, не даёт», после этого ВОРОНИН мне говорил: «Почему ты не даёшь показания?», при этом ВОРОНИН ругал меня нецензурными словами. При допросе, я помню, что на столе у Баса лежал какой-то железный прут, видимо, для страсти, и когда ВОРОНИН заходил в кабинет Баса, то говорил: «Брось, троцкистская морда, прикидываться, давай показания».

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель СУХОЛЕНЦЕВ:

Когда мне была [дана] очная ставка с Грущиным, то я не подтвердил его показаний. На очной ставке ТРУШКИН угощал Муратова папиросами, и когда ТРУШКИН вымогал показания у Муратова, то я вмешался и сказал: «Это неверно, Муратов говорит ложь», после чего ТРУШКИН мне сказал: «Замолчите, Вас не спрашивают».

На вопросы ПОДСУДИМОГО ВОРОНИНА свидетель СУХОЛЕНЦЕВ:

При входе ВОРОНИНА в кабинет Баса он спрашивал у него: «Ну что, даёт эта троцкистская морда показания? Нужно добиться, чтобы он дал».

Я помню, железная или медная планка лежала на столе у Баса, и мне кажется, что этот предмет являлся страхом во время моего допроса. Кроме этого, на табуретке лежали какие-то камни.

На вопросы подсудимого КАРАМЫШЕВА свидетель СУХОЛЕНЦЕВ:

КАРАМЫШЕВА я знаю очень мало. Помню, когда он приходил в горсовет, и мы беседовали по некоторым служебным вопросам. Плохое что-либо о нем я сказать не могу.

Свидетель ГАВРИЛОВ Александр Епифанович. рождения 1906 г., член ВКП(б) с 1925 г., до ареста работал заместителем нач[альника] отдела завода № 200, а сейчас работаю в областном земельном управлении, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Арестовали меня 27 июня 1938 г., а освободили 10 апреля 1939 г. Моё дело вёл ВОРОНИН.

На вопросы ВТ свидетель ГАВРИЛОВ:

Арестовали меня на улице и сразу привели к ВОРОНИНУ, который стал меня допрашивать. Допрос продолжался до 5 часов утра. Тогда мне предъявили обвинение в том, что я являюсь членом к-p организации, и на протяжении нескольких суток ВОРОНИН говорил мне: «Пиши, давай, пиши, давай». ВОРОНИН — самый коварный человек, который есть на свете, он издевался надо мной, изыскивая все методы, плевал в лицо, ругал нецензурными словами, называл бандитом, подносил к носу палку и давал нюхать, при этом говорил: «Все равно мы тебя расстреляем», верно, физических мер он ко мне не применял. От стоянок на седьмые сутки у меня сильно опухли ноги, и я ничего не соображал. Кроме ВОРОНИНА, меня допрашивал Танфилов. На третий или четвертый день допроса в кабинет ВОРОНИНА зашел ГАРБУЗОВ и, узнав, что я не дал показаний, нанёс мне рукой побои по лицу.

«Признание» я сам написал на 6-7 сутки моего допроса у ВОРОНИНА. Впоследствии я был вызван на допрос к Федоровскому и, будучи в плохом состоянии, я подписал протокол допроса, но что я подписал, я не знаю, и то, что я сам писал, совершенно не помню. Мне говорили, чтобы я написал заявление, что являюсь участником к-p организации, и что за это меня трогать никто не будет. Я всё время доказывал, что ни к какой к-p организации я не причастен, и мне вообще неизвестно о существовании таковой, и всё же, несмотря на это, меня на протяжении 5 суток вызывали в НКВД и производили допрос до 4-5 часов утра, а в 7 часов утра я шёл на работу.

При допросе Федоровский мне говорил: «Мы сами — суд и что хотим, то и сделаем». При допросе один раз зашёл ТРУШКИН и сказал: «Если враг не признается, мы его расстреливаем, а ты попал в ежовые рукавицы». Больше ТРУШКИНА я не видел.

На вопросы подсудимого ГАРБУЗОВА свидетель ГАВРИЛОВ:

ГАРБУЗОВ во время допроса ударил меня несколько раз рукой по лицу, причём это было в присутствии ВОРОНИНА. ГАРБУЗОВА я видел на протяжении всего следствия и, когда он заходил на допрос, то ВОРОНИН у него консультировался.

На вопросы ВТ свидетель ГАВРИЛОВ:

Протокол допроса мне дал подписать Федоровский, а кто писал этот протокол, я не знаю. В этом протоколе, насколько я помню, я ни на кого не давал показаний.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ГАВРИЛОВ:

В 1937 г. меня исключали из партии, а затем был восстановлен.

При допросах ВОРОНИН всё время говорил: «Пишите, что Вы — участник к-р организации». Физических мер воздействия ВОРОНИН ко мне не применял, а лишь угрожал.

Будучи в камере, мне Фомин говорил о том, что ГАРБУЗОВ применял к нему физические меры воздействия.

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель ГАВРИЛОВ:

ТРУШКИН часто заходил в кабинет ВОРОНИНА и видел, как меня ВОРОНИН допрашивал.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА подсудимый ВОРОНИН:

За все время допроса Гаврилова ТРУШКИН заходил ко мне в кабинет 1-2 раза и, побыв 5 мин., он уходил.

На вопросы ПОДСУДИМОГО КАРАМЫШЕВА свидетель ГАВРИЛОВ:

В первых показаниях я писал об антисоветской агитации, а о заводе речь шла уже гораздо позже, и этот разговор был всего 2-3 минуты.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

Я хочу пояснить суду о том, что Гаврилов на всём протяжении следствия давал показания по заводу, и таких показаний в развёрнутом виде он дал несколько.

На вопросы ПОДСУДИМОГО КАРАМЫШЕВА свидетель ГАВРИЛОВ:

На первой очной ставке я подписал протокол допроса. Акт экспертной комиссии мне не предъявляли. Мне говорили и требовали дать показания, что я являюсь членом к-p вредительской организации.

У Зельцмана я был на допросе всего один раз.

На одном из допросов я в своих показаниях указал, что Барсуков тоже является членом к-p организации, и что он получал указания от Фомина.

Стародубцева я хорошо знал и одно время учился с ним, а его жену я не знаю.

Свидетель ЧУЛКОВ Матвей Фёдорович. 1903 г. рождения, член ВКП(б) с 1930 г., из партии не исключался, имел одно партийное взыскание, которое снято при чистке, сейчас работаю на кораблестроительном з-де старшим преподавателем, отец рабочий, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Я был арестован 4 июля 1938 г., а освободили меня 20 или 22 марта 1939 г. Следствие по моему делу вели Танфилов и Федотов. С дня ареста, на протяжении 5 суток, эти два следователя не разрешали вставать со стула и не давали спать. Во время допроса в кабинет Танфилова и Федотова несколько раз заходил ТРУШКИН и, обращаясь ко мне, говорил: «Пишите, раскаивайтесь».

Во время допроса мне предъявили обвинение, что я являюсь членом к-p организации, но я это отрицал. На 5 сутки я совершенно плохо себя чувствовал, а мне говорили: «Давай показания». На мой вопрос, с чего и как начинать показания, то Федотов сказал: «Назовите фамилии, кого Вы знаете», и когда я назвал Клигермана, то Федотов сказал: «Вот-вот, а теперь пишите заявление, что он — член к-p организации».

После этого Федотов предложил назвать фамилии инженеров кораблестроительного завода, и я их назвал, а на следующий день Федотов, допрашивая меня, сказал, что якобы я, совместно с названными мной фамилиями инженеров, являюсь членом к-p организации.

На вопросы ВТ свидетель ЧУЛКОВ:

Мне была [дана] очная ставка с Стародубцевым, и ТРУШКИН требовал, чтобы я подтвердил показания Стародубцева.

При допросе ГАРБУЗОВ меня несколько раз ударил по лицу. В это время были Танфилов и Федотов. При допросе часто заходил ВОРОНИН, который убеждал меня в том, что всё же я дам показания, и чем скорее, тем будет лучше для меня.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ГАРБУЗОВА свидетель ЧУЛКОВ:

ГАРБУЗОВ часто заходил в кабинет, где меня допрашивали, и один раз, когда он зашел и обратился к Федотову, то после этого ко мне подошел ГАРБУЗОВ и ударил по лицу.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ВОРОНИНА свидетель ЧУЛКОВ:

ВОРОНИН меня не бил, а лишь по его указанию я был на стойке 5 суток.

Мне давали очную ставку с Стародубцевым, о котором я ничего не сказал. Стародубцева я хорошо знаю, вместе с ним учился, взаимоотношения у нас неплохие. В своих показаниях я изобличал Гладкова, а меня изобличал Волков.

Объявлен перерыв на 10 мин., после чего судебное заседание продолжается.

Свидетель СЕДНЕВ Анатолий Федотович, рождения 1895 г., член ВКП(б) с 1920 г., до ареста работал на з[аво]де [им.] Марти 27 лет, начиная от чернорабочего до инженера цеха, а сейчас работаю на базе Главнефтесбыта. С подсудимыми Личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Меня арестовали 1-го октября 1938 г., а освободили 22 декабря 1939 г. Дело моё вели Зельцман, ВОРОНИН и Берестовой. На первом допросе мне ВОРОНИН предъявил обвинение, что я являюсь участником антисоветской правотроцкистской организации, и что я должен дать показания на других, и что я — враг народа. Эта беседа длилась минут 20, после чего я задал ВОРОНИНУ вопрос, какие есть данные, что я — враг народа, и на это ВОРОНИН ответил: «У нас есть все данные». После этого ВОРОНИН дал указание следователю Берестовому поставить меня на стойку, и я простоял трое суток.

Затем в кабинет вошёл ТРУШКИН и стал требовать, чтобы я дал показания и, несмотря на то, что я говорил, что мне ничего неизвестно, все же на четвертые сутки меня заставили подписать протокол допроса. Следователь Ганкин и Берестовой издевались надо мной, наносили мне побои по опухшим ногам, и когда мне было больно, то я решил подписать протокол допроса.

С 5 на 6 октября меня вторично избили следователи Ганкин и Берестовой, ругали нецензурными словами и, когда зашел ВОРОНИН, то тоже угрожал мне и требовал дать показания. На этот раз опять вызвали на очную ставку со мной Муратова, причём, угрожая ему, заставили, чтобы он дал показания о вербовке меня в к-p организацию. Когда я возразил и сказал, что это — ложь, то меня опять стали допрашивать с угрозами и требовали, чтобы я подтвердил показания Муратова.

В 8 часов утра 6 октября меня вызвал на допрос Зельцман и при этом сказал: «Говори, что Муратов завербовал тебя в к-p организацию», и, взяв со стола пресс-папье, стал бить им меня по груди. Кроме этого, Зельцман угрожал, что арестует мою жену и ребёнка, ругался нецензурными словами, а затем вынул из кармана металлическую цепочку и вместе с следователем Берестовым били этой цепочкой меня по лицу, при этом уговаривая меня подписать протокол допроса. Лично при мне протокол допроса не писали, вопросов при допросе мне не задавали, а протокол уже был заранее заготовлен, и Зельцман требовал, чтобы я подписал его.

Я хорошо помню, что 8 октября ТРУШКИН заходил в кабинет и требовал, чтобы я дал показания на себя и других.

Я несколько раз просил дать мне бумагу и хотел написать заявление прокурору и, когда мне дали бумагу, и я написал заявление, то оно попало Берестовому, который стал мне угрожать, а затем, когда пришел ВОРОНИН, то распорядился посадить в одиночную камеру и при этом говорил: «Вот будешь здесь сидеть и если не дашь показания, то ещё хуже будет». После этого в кабинет вошел ТРУШКИН и сказал: «Ты, провокатор, лучше дай показания, а то мы тебя расстреляем».

На вопросы ВТ свидетель СЕДНЕВ:

Мне была [дана] очная ставка с Муратовым, которую проводили ВОРОНИН и Зельцман. Кроме Зельцмана, мне никто побоев не наносил, а ВОРОНИН и ТРУШКИН только угрожали и требовали, чтобы я дал показания. ВОРОНИН также уговаривал меня и говорил: «Давай показания, тебе будет лучше, осудят на два года, отбудешь это наказание, и выпустят». Одно время я сидел в камере с Левицким, Задорожным, Бондарем и Адаменко. Никакого сговора у меня с ними не было. Бондарь мне тогда рассказывал, что его при допросе в кабинете ВОРОНИНА избивали.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ВОРОНИНА свидетель СЕДНЕВ:

ВОРОНИН лично писал показания и требовал указать, что меня завербовал в к-p организацию Карасёв, но я это отрицал.

Акт экспертизы мне предъявлял Берестовой, а не ВОРОНИН.

До очной ставки речи о Карасёве совершенно не было.

Подсудимый ВОРОНИН:

Хочу пояснить Трибуналу о том, что Седнев неправильно даёт показания. Акт экспертизы предъявлял я.

Свидетель СЕДНЕВ:

Я хорошо помню, что акт экспертизы предъявлял Берестовой.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель СЕДНЕВ:

На очной ставке Муратов изобличал меня, что я — член к-p организации и якобы был завербован Карасёвым, но я не подтверждал этих показаний.

На вопросы ВТ свидетель СЕДНЕВ:

Я помню, что какой-то протокол допроса я подписал, но о чем и о ком говорилось в этом протоколе, я не помню, ибо я тогда был в плохом состоянии.

Свидетель ДУДИН Михаил Петрович, рождения 1894 г., член ВКП(б) с 1925 года, до ареста работал заместителем председателя облисполкома около 6 месяцев, а до этого работал начальником цеха завода № 200. Сейчас работаю на заводе [им.] Марти зам[естителем] нач[альника] участка, по профессии инженер- судостроитель. С подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Я был арестован 2 июля 1938 г., а освободили меня 29-го мая 1939 г. Мое дело вёл Зельцман и иногда его подменял следователь Кулинский. С первого дня, как меня арестовали, то поставили на стойку и на протяжении 6-7 суток мне не давали сесть на стул, и все время Зельцман требовал, чтобы я дал показания на себя и других.

На второй день мне Зельцман задал вопрос: «Расскажи, кого ты знаешь?», я тогда назвал фамилии человек на 50, а на следующий день при допросе мне Зельцман предложил дать на лиц, которых я назвал, показания о том, что они — враги народа. Всё же, несмотря на то, что Зельцман требовал дать показания, я отказался и лишь на 9-тые сутки, когда у меня сильно опухли ноги, и я не мог больше стоять, то я решил дать показания на Островского — моего товарища.

Помню, что при допросе в кабинет Зельцмана зашел ТРУШКИН и сказал: «Будешь писать показания?», выругавшись при этом нецензурными словами, а затем добавил: «Слышишь крики, и тебе это будет». В соседней комнате в то время кого-то допрашивали, и он кричал. Кроме этого, ТРУШКИН сказал: «Ты знаешь, что сейчас такая ситуация, а поэтому лучше пиши показания». Я тогда сильно испугался и, думая, что они меня убьют, решил согласиться и сказал: «Пишите, я подпишу».

В ноябре м-це я под диктовку Зельцмана дал второе показание на секретаря обкома партии Старыгина и ещё кого-то о принадлежности их к к-p организации, и что якобы они были тесно связаны с врагами народа. Этот протокол допроса я подписал.

На вопросы ВТ свидетель ДУДИН:

Зельцман, ТРУШКИН и ВОРОНИН мне делали очную ставку с Чулковым и Щербиной. Эти протоколы допросов очной ставки я подписал. Допрос мой производили не в кабинете КАРАМЫШЕВА, а в кабинете Поясова. Это я хорошо помню. Зельцман протоколов допроса мне не зачитывал, несмотря на то, что я просил перед подписанием прочесть.

Будучи уже в Киеве, меня вызвал на допрос следователь Калужский и, прочитав протоколы допросов, он спросил меня: «Вы подтверждаете свои показания?», я удивился тому, что там было написано, и сказал: «Это все — ложь».

ГАРБУЗОВ в Николаеве меня не допрашивал, а только в Киеве.

ТРУШКИН часто заходил в кабинет Зельцмана и видел, что я всё время был на стойке с опухшими ногами.

Во время допросов, на второй или третий день после моего ареста, меня Зельцман ударил три раза за то, что я назвал его «Г...».

Будучи в Киеве, меня вызвали на допрос ГАРБУЗОВ и ТРУШКИН и при этом допросе уговаривали меня подтвердить прежние показания, но я от своих прежних показаний отказался.

В этот раз ТРУШКИН и ГАРБУЗОВ составили протокол допроса и сказали: «Подпиши», но, так как я плохо вижу без очков, то я не хотел подписывать этот протокол допроса. В это время ГАРБУЗОВ сказал: «Ты что, нам не веришь?», а затем прочёл протокол допроса и я его подписал. Через несколько дней меня опять вызвал Калужский и прочёл протокол допроса, составленный ТРУШКИ- НЫМ и ГАРБУЗОВЫМ, и спросил: «Вы признали себя виновным как участник к-p организации?», я удивился и сказал следователю Калужскому, что этот протокол допроса я лично сам не читал и всё, что там написано, это — ложь.

Следователь Калужский не присутствовал, когда меня допрашивали ГАРБУЗОВ и ТРУШКИН.

Подсудимый ТРУШКИН:

Во время допроса Дудина присутствовал Казин и он это может подтвердить.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель ДУДИН:

Мне было сделана очная ставка с Кобцевым и Щербиной. Мы тогда изобличали друг друга.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ГАРБУЗОВА свидетель ДУДИН:

Когда ТРУШКИН и ГАРБУЗОВ составили протокол допроса и дали мне подписать, то я сказал, что перед подписанием я должен прочесть и т. к. без очков не вижу, то от подписи отказался. После этого ГАРБУЗОВ прочёл протокол допроса, и я подписал. Правильно ли зачитал ГАРБУЗОВ протокол допроса, я не знаю, но о том, что я подтверждаю свои прежние показания, ГАРБУЗОВ мне не зачитывал.

Подсудимый ГАРБУЗОВ:

Протокол допроса, который был составлен в Киеве, Дудин его сам читал. Хорошо помню, что когда Дудину был предъявлен прежний протокол его допроса, то он собственноручно на том протоколе допроса карандашом сделал отметки, в чём он признает себя виновным и в чём не признает. Этот протокол допроса находится в деле Дудина и его можно обозреть.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ДУДИН:

Я писал собственноручные показания на 7 сутки под диктовку Зельцмана. Будучи в Киевской тюрьме, я писал заявление тов. Берия, Андрееву и наркому Украины о том, что меня при допросе избивали Зельцман и, кажется, Заикин.

Подсудимый ВОРОНИН:

Я хочу сказать Трибуналу о том, что Заикин никогда не допрашивал Дудина, а допрашивал его Зельцман.

На вопросы подсудимого КАРАМЫШЕВА свидетель ДУДИН:

В своих показаниях в ноябре м-це под диктовку Зельцмана дал показания на Филиппова и Старыгина о принадлежности их к к-p организации.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ;

Насколько мне известно, Дудин без всяких принуждений, собственноручно написал заявление о том, что Филиппов является членом к-p организации.

Свидетель ДУДИН:

Никакого заявления собственноручно о Филиппове я не писал, а было написано под диктовку Зельцмана.

В 1 час 28 декабря 1940 г. объявлен перерыв до 9 часов утра 28 декабря 1940 г.

В 9 часов 20 мин. 28 декабря судебное заседание объявлено продолжающимся.

Свидетель ВОЛКОВ Иван Петрович, рождения 1903 года, член ВКП(б) с 1922 г., по происхождению из семьи рабочего, по профессии инженер, окончил Кораблестроительный институт, в данное время работаю начальником отдела по подготовке кадров з-да № 200, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 89 УК, показал:

Я был арестован 28 июня 1938 г. и освобождён 10 апреля 1939 г. Следствие по моему делу сначала вёл Эльзон и заканчивал ВОРОНИН. Как только Эльзон вызвал меня на допрос, он сказал: «Ты — враг народа, член к-p организации и об этом давай показания». На это я ответил, что членом к-p организации я никогда не был и о таковой мне ничего не известно.

Меня три раза ставили на стойку по трое суток, причём Эльзон делал это по указанию ВОРОНИНА. При допросах издевались надо мной. В то время было очень жарко, и когда я просил дать воды, то мне говорили: «Если дашь показания, тогда дадим воды». Эльзон и ВОРОНИН ругали меня, угрожали, что арестуют семью и, будучи доведен до тяжёлого состояния, я под диктовку Эльзона написал показания о якобы моей принадлежности к к-p организации. Кроме этого, в конце ноября м-ца меня посадили в одиночную камеру, и в ужасных условиях я просидел там 20 суток.

На вопросы ВТ свидетель ВОЛКОВ:

На допросе требовали, чтобы я сказал, что являюсь членом правотроцкистской организации. Мне давали понять, что нужно дать людей по институту, и когда я говорил, что мне ничего неизвестно, то Эльзон и ВОРОНИН угрожали мне и ругались нецензурными словами. Когда я отказался и сказал, что мне неизвестно, кто является членом к-p организации, то Эльзон и ВОРОНИН сказали: «А разве ты не знаешь таких подлецов, как Гладков, Чулков и Гаврилов?» и, несмотря на то, что я сказал, что о них мне ничего неизвестно, меня заставили составить список, кого я знаю. При этом меня не били, но всё время сопровождались угрозы и ругань.

За время допросов ГАРБУЗОВ заходил в кабинет раза 2 и спрашивал у следователя: «Ну что, пишет?», то следователь ответил: «Нет». ГАРБУЗОВ тогда сказал: «Ничего, он напишет».

Я много подписал протоколов допроса, но сколько и о чем, я сейчас не помню. Помню, что на первом допросе я дал показания о якобы моей принадлежности к к-p организации. Первое заявление я писал сам под диктовку Эльзона. После этого я давал показания ВОРОНИНУ. В одном из протоколов допроса я указал, что Гаврилов, Чулков, Деревянченко, Карасёв и другие — в числе 12-14 человек, являются членами к-p организации. Часть из них я сам назвал, а некоторых мне подсказал следователь.

Я всё время говорил ВОРОНИНУ, что я — не враг народа, и тех лиц, которые мной были указаны в показаниях, я не мог знать, что они являются членами к-р организации. Будучи в институте, я был секретарём парторганизации. На одном из партийных собраний тогда были исключены из партии за троцкизм Копейченко и Пташный. Об этих случаях я рассказал на следствии и при допросе заявил, что они являются членами к-p организации.

В 1932 г. я исключался из партии за выпивку, но был восстановлен. В 1937 г. меня вторично исключали из партии, и опять был восстановлен в партии.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ВОЛКОВ:

Сначала я дал показания на Гладкова и Чулкова, а затем мне сделали очную ставку с ними. Допрос производили Эльзон и ВОРОНИН и добились от меня «признаний».

На вопросы ВТ свидетель ВОЛКОВ:

В своем заявлении на имя особоуполномоченного НКВД УССР я указывал, что ВОРОНИН, Зельцман, ТРУШКИН и КАРАМЫШЕВ делали «чёрное дело». Такой вывод я сделал сам после освобождения меня из-под стражи. Меня удивляло то, что эти лица добивались ложных показаний, применяли различные меры физического воздействия к арестованным и создавали к-p организации.

Оглаш[ается] л. д. 212-213, заявление ВОЛКОВА от 19 мая 1939 г. в адрес особоуполномоченного НКВД УССР.

На вопросы ВТ свидетель ВОЛКОВ:

Я целиком подтверждаю все то, о чем я написал в заявлении. Зельцман требовал от меня, чтобы я дал показания на Деревянченко, и когда я отказывался, то меня ругали всевозможными нецензурными словами и угрожали мне.

Я хотел поговорить с прокурором и обращался по этому вопросу не только к следователю, но и к администрации тюрьмы, с просьбой вызвать прокурора, но сотрудник тюрьмы мне заявил, что вызов прокурора нужно делать через следователя, который ведёт мое дело, а когда я обращался по этому вопросу к следователю, то он мне говорил: «Как только подпишешь показания, так и вызовем прокурора».

Карасёв учился вместе со мной в Кораблестроительном институте. В то время директором этого института был Кресс. На одном из допросов следователь Эльзон задал мне вопрос: «А разве ты не знаешь врага народа Карасёва и Кресса?», то я ответил: «Да, знаю». Кроме этого, Эльзон потребовал, чтобы я дал показания на профессоров, преподавателей Кораблестроительного института, а на рядовых работников таких показаний от меня не требовали.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ВОЛКОВ:

Список я подписал позже, т. е. после протокола допроса. После составления списка, где были внесены Карасёв и Кресс, приблизительно через месяц, уже эти лица в моих протоколах допроса не упоминались.

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель ВОЛКОВ:

Гладков при допросе также изобличал меня как участника к-p организации.

Подсудимый ГАРБУЗОВ:

Я всего один раз заходил в комнату, где допрашивали Волкова, и ничего не сказав по адресу Волкова, я ушёл из комнаты.

Объявлен перерыв на 2 часа для ознакомления подсудимых с материалами дела. По истечении перерыва судебное заседание объявлено продолжающимся.

Свидетель ФОМИН Леонид Павлович, рождения 1906 г., член ВКП(б) с 1931 г., производственный стаж с 1925 г., в данное время работаю начальником корпусного цеха з-да № 200, в этой должности с 1933 г., с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Арестован я был 20 июля 1938 г., а освобождён 8 апреля 1939 г. Моё дело вели Федотов, Зельцман, ВОРОНИН, ТРУШКИН и КАРАМЫШЕВ. Мой арест произошёл следующим образом.

20 июля 1938 г., в 4 часа утра, ко мне на квартиру приехал в штатском костюме ВОРОНИН и сказал, что он — личный секретарь наркома судостроительной промышленности тов. Тевосяна и от его имени предложил поехать вместе с ним якобы на совещание на Судостроительный завод [им.] Марти.

Вместо этого ВОРОНИН доставил меня не на з-д № 198, а в НКВД, и без предъявления ордера на арест мне сказали, что я арестован. Сразу меня поставили в угол, и ВОРОНИН, подойдя ко мне, сказал: «Ты, враг народа, давай показания». На протяжении первых трёх суток меня водили по комнатам следователей, не давали ни кушать, ни спать, и требовали, чтобы я дал на себя показания. На мой вопрос, может быть, меня арестовали по ошибке, на что последовал ответ: «Мы за Вами следим уже 20 лет». Всё же, несмотря на то, что ко мне применяли физические меры воздействия, я показания не дал. От «стойки» у меня сильно опухли ноги, я абсолютно не мог двигаться и иногда терял сознание.

Когда меня передали для допроса к следователю Федотову, то он применял ко мне физические меры воздействия, бил меня по голове, в живот и требовал дать показание. Во время допроса в кабинет Федотова часто заходили ВОРОНИН и ГАРБУЗОВ, которые также настаивали, чтобы я дал показания. Я до того был измучен, что у меня из горла пошла кровь. Не помню точно, на 6 или 7 сутки, я попросил следователя отвести меня в уборную, и когда я проходил мимо комнаты, у которой была открыта дверь, я увидел лежавшего одного арестованного на диване, совершенно голого, и он кричал. Его ноги в это время были обращены к дверям, и я увидел, что пятки ног были порезаны, заклеены бумагой и текла кровь.

Зайдя в уборную, я увидел в раковине кровь и тут я подумал, что, вероятно, со многими арестованными проделывают то же, что и с тем арестованным, у которого я видел порезанные пятки.

Когда меня привели обратно в кабинет Федотова, то в это время зашёл ГАРБУЗОВ и в моем присутствии стал вытирать перочинный ножичек и сказал: «Вот с одним расправился, а теперь с тобой».

ВОРОНИН и ГАРБУЗОВ при входе в кабинет всегда угрожали мне и говорили: «Видишь, как мы расправляемся, лучше давай показания».

Во время допроса мне Федотов, ВОРОНИН и ГАРБУЗОВ преподнесли список фамилий на ответственных работников з-да № 200. Хорошо помню, что в этом списке я был 45-ым. Когда я прочёл, то мне сказали. «Это все — враги» и предложили, чтобы я записал их в своих показаниях, что они являются членами к-p организации.

Я долго не давал никаких показаний, а затем мне сделали очную ставку с Бабенко, Афанасьевым и Барсуковым, которых при допросе также избивали. Это я заключил из того, что когда их привели на очную ставку, то вид у них был изнурённый.

В середине ноября, часа в 3 ночи, меня привезли на допрос к КАРАМЫШЕВУ, который задал вопросы, почему я не даю показаний. Когда я ему стал жаловаться на плохое отношение ко мне со стороны следователей, то КАРАМЫШЕВ сказал: «Разве ты ещё не сознался?», и тут же приказал ВОРОНИНУ и сказал: «Возьмите и поработайте с ним». После этого мне дали очную ставку с Меламудом.

Мне трудно сейчас рассказать суду, как они издевались надо мной.

На вопросы ВТ свидетель ФОМИН:

Свои показания я писал под диктовку ТРУШКИНА, ВОРОНИНА, ГАРБУЗОВА, Федотова и Зельцмана. Меня до такой степени избивали, что я иногда терял сознание.

В августе м-це, когда я был на допросе у ГАРБУЗОВА, то ТРУШКИН зашел и ударил меня кулаком в ухо. Этот удар настолько был силен, что я сейчас плохо слышу на одно ухо. ГАРБУЗОВ при допросе показывал мне четырехгранную палку и все время угрожал, что он будет ею меня бить. Федотов избивал меня больше, чем все следователи.

Арестовали меня ещё до произошедшего пожара на заводе. Помню, что когда меня допрашивал ГАРБУЗОВ, то в это время зашёл ТРУШКИН и сказал: «Бросьте его допрашивать по этому обвинению, а допрашивайте о пожаре, который произошёл на заводе».

Я много подписал протоколов допросов, которые мне давали Федотов, Зельцман, ВОРОНИН и ГАРБУЗОВ. Сначала я отказывался их подписывать, и когда измучают, то я подписывал.

Очные ставки обычно проводили ТРУШКИН, Федотов и Зельцман. На 6 или 7 день моего допроса я попросил следователя Федотова, чтобы меня отвели в уборную, и когда я проходил мимо одной комнаты, то дверь была открыта, и на диване лежал голый человек лицом вниз с порезанными пятками, заклеенными кусочками бумаги. Затем, когда я зашёл в уборную, то увидел на полу и в раковине много крови.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ФОМИН:

Я лично сам видел лежавшего на диване человека, у которого пятки ног были порезаны.

ВОРОНИН допрашивал меня тогда, когда выходил из комнаты Федотов. Протокол допроса ВОРОНИН не писал.

ВОРОНИН в присутствии Зельцмана и Федотова наносил мне побои, и на одном из таких допросов я подписал протокол допроса.

Я не помню, с кем точно мне давали очную ставку, т. к. перед этим меня сильно избивали.

Когда меня допрашивал ВОРОНИН, то в это время в кабинет вошёл ГАРБУЗОВ и стал вытирать перочинный ножичек. От чего он его вытирал, я не знаю, но при этом ГАРБУЗОВ сказал: «Вот, с одним расправился, а теперь с тобой».

Подсудимый ВОРОНИН:

Это не верно. Фомина я никогда не избивал.

На вопросы подсудимого ГАРБУЗОВА свидетель ФОМИН:

На 5 или 6 сутки я стал давать показания и подписал протокол допроса.

Я не помню сейчас фамилии следователя, который допрашивал меня в день ареста. Вообще следователи часто менялись, а я все время был на «стойке». Помню, что когда меня ГАРБУЗОВ допрашивал, то вошёл ТРУШКИН и, обращаясь в ГАРБУЗОВУ, сказал: «Бросьте это дело, оформляйте быстрей дело о поджоге на заводе и допросите Фомина».

Подсудимый ГАРБУЗОВ:

Я хочу пояснить о том, что Федотов приносил ко мне собственноручные показания Фомина и лишь после этого я стал допрашивать Фомина. Фомин давал мне показания без всякого нажима и рукоприкладства. Как допрашивал Федотов Фомина, я не знаю, но факт тот, что Фомин написал собственноручные показания. О том, что Фомин видел голого человека с порезанными пятками — это ложь, и никогда я не инсценировал ножом в присутствии Фомина. Вообще у меня никогда не было перочинного ножа.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель ФОМИН:

При очной ставке с Афанасьевым присутствовал ТРУШКИН, и больше никого не было. Я точно помню, что военного прокурора при этом не было.

ТРУШКИН в кабинете ГАРБУЗОВА ударил меня в ухо.

Подсудимый ТРУШКИН:

Во время допроса я задал Фомину вопрос: «Знаете ли Вы что-либо о подготовке пожара на заводе?», то Фомин ответил: «Да, знаю» и стал давать показания.

Свидетель ФОМИН:

Это неверно. ТРУШКНН по вопросу пожара на заводе никаких вопросов мне не задавал, а под диктовку ГАРБУЗОВА я дал показание о том, что мне было известно о подготовке к пожару на заводе. Это показание я дал уже после того, как «признал» себя виновным как участник к-p организации. Я сначала отрицал и говорил, что мне ничего не известно о подготовке к пожару, но ГАРБУЗОВ записал в протокол допроса, что мне об этом было известно, и я подписал.

На вопросы подсудимого ГАРБУЗОВА свидетель ФОМИН:

Одно время я сидел вместе в камере с Горбенко, Волковым, Западинским, а с Гавриловым я не сидел.

Я действительно подписал на Плетнева характеристику. Произошло это следующим образом. Как-то меня вызвал в кабинет главный инженер Бабенко и сказал, что Плетнев прислал письмо, где сообщает, что его исключили из партии, и просит выслать ему производственную характеристику. В связи с тем, что у меня предстояла командировка в г. Сталинград, то я с разрешения главного инженера Бабенко решил заехать в г. Ленинград и узнать подробно у Плетнева, за что его исключили из партии. Прежде чем говорить с Плетневым, я зашёл к директору завода, где работал Плетнев, и от него узнал, что Плетнев исключён из партии за склоку. Затем я поговорил с Плетневым. Он тогда показал мне апелляцию в ЦК партии, и когда я ее прочел, то сказал ему, что мы дадим ему производственную характеристику. Из Ленинграда, следуя поездом через Москву, я в Москве написал характеристику, направил таковую в Николаев, и после подписания её главным инженером Бабенко и начальником цеха, эту характеристику отослали Плетневу. Вообще о Плетневе я ничего плохого сказать не могу.

Я не могу сказать, что предшествовало моему аресту. За мной ничего плохого нет, и не знаю, как это получилось. Я был на суде и Военный Трибунал меня освободил.

В камере с Петровым я не сидел. На Плетнева я давал производственную характеристику. В своих показаниях я Плетнева тоже указывал.

Когда меня завели к КАРАМЫШЕВУ, то в это время был ВОРОНИН и ещё кто-то в штатской одежде.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

Фомин неправильно дает показания. К нему не применяли никаких физических мер воздействия. Это я с полной ответственностью утверждаю. Фомин давал показания у разных следователей, причём показания на себя и других. Я помню также, что когда ко мне завели в кабинет Фомина, то он в присутствии прокурора по спецделам Карпенко сам, без принуждения, говорил о вредительской работе по з-ду.

Фомин в своих показаниях говорит о том, что в ноябре-декабре м-цах 1938 г. к нему применяли физические меры воздействия. Мне вообще неизвестно, чтобы к Фомину применялись незаконные методы следствия, тем более в ноябре или декабре м-цах. Фомин сам написал на мое имя заявление, в котором указал, что он хочет рассказать о его вражеской работе.

Свидетель ФОМИН:

Я хочу сказать суду о том, что все мои вызовы к следователям на допрос были сопряжены с побоями, мучениями, и поэтому я стал давать показания. Я говорил КАРАМЫШЕВУ, что все это неверно и, несмотря на это, меня КАРАМЫШЕВ хотел посадить в карцер.

ВОРОНИН на допросе мне сказал: «Ты будешь сидеть как собака и все равно дашь показания».

Свидетель ГЛАДКОВ Леонид Михайлович, рождения 1901 г., член ВКП(б) 1923 г., по профессии токарь по металлу, образование высшее, в 1935 г. окончил Кораблестроительный институт, в данное время работаю помощником нач[альника] цеха завода № 200, в 1938 г. исключался якобы за связь с троцкистом Клигерманом, но впоследствии в партии восстановили, т. е. перед моим арестом, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 89 УК, показал:

Я был арестован 28 июня 1938 г. и освободили меня 9-го апреля 1939 г. Мое дело начал вести ВОРОНИН, затем, месяца через два — Зельцман и ещё следователь, фамилии которого не помню.

Как только меня арестовали, то посадили в камеру, кубатура которой не превышала 5-ти квадратных метров, и в этой камере находилось 23 человека. Мы могли в этой камере только стоять, и повернуться было невозможно. В такой обстановке я просидел 5 суток, а затем меня вызвал на допрос ВОРОНИН и спросил: «Видел, какие люди сидят в камере?», на что я ответил: «Да, видел», после чего ВОРОНИН стал требовать от меня показаний о моей контрреволюционной деятельности. Когда я ВОРОНИНУ сказал, что никакой контрреволюционной работой я не занимался, всё время учился и работал, то ВОРОНИН ответил: «Мы хорошо Вас знаем, нам таких подлецов и нужно».

На первом допросе ВОРОНИН угрожал мне и говорил, что арестует мою жену и будут избивать её, на что я возразил и сказал, что Сталинская Конституция никому не даёт права арестовывать невиновных, то ВОРОНИН выругался нецензурной бранью по отношению Конституции. После этого ВОРОНИН сказал: «Мы сами — следствие, мы — суд и мы с тобой расправимся». Затем ночью пришел следователь Федотов и стал надо мной издеваться.

На 5 или 6-тые сутки меня допрашивал ВОРОНИН и задал вопрос: «Вы знаете Клигермана?», на что я ответил: «Да, знаю», после чего ВОРОНИН сказал: «Значит, ты с ним связан по троцкистской деятельности». На это я ВОРОНИНУ возразил и не дал никаких показаний. Лишь после трехсуточного беспрерывного допроса я дал показания ВОРОНИНУ, что был завербован Клигерманом в троцкистскую организацию. Перед этим ВОРОНИН издевался надо мной, колол мне в спину цыганской иголкой и требовал дать показание. Когда меня допрашивал ВОРОНИН, то я слышал, как в соседней комнате кричала женщина, и ВОРОНИН мне говорил: «Твоей жене будет то же самое».

После беспрерывных издевательств надо мной я дал показания на Деревянченко, Гаврилова, Бабенко и др., что они являются членами к-p организации.

Кроме этого, во время допроса мне предъявили конспект профессора Серебрякова и ВОРОНИН сказал: «Вот видишь, ты хранишь у себя конспект явного контрреволюционера».

В середине или в конце августа меня вызвал на допрос Танфилов и предложил подписать протокол допроса, который был датирован гораздо раньше, чем я был вызван на допрос. Верно, я этот протокол подписал после того, как ко мне применили незаконные методы следствия. На этом допросе мне был задан вопрос, что якобы я знал о готовившемся поджоге объектов и что я должен был принять непосредственное участие в этом поджоге, и это обвинение, когда слушал мое дело Трибунал, то было опровергнуто.

Затем при допросе мне предъявляли акт экспертизы, который оказался в мою пользу. Мне говорили, что проект цеха № 1, который я составил, был вредительским, а на самом деле этот проект сейчас утверждён наркомом.

Впоследствии, когда было закончено моё дело, то у меня спрашивали, как я буду держать себя на суде, на что я ответил: «Расскажу всю правду, как это было».

На вопросы ВТ свидетель ГЛАДКОВ:

Во время допроса ГАРБУЗОВ заходил несколько раз и спрашивал «Почему не пишешь?», и когда я ему ответил, что ничего не знаю, то ГАРБУЗОВ говорил: «Ничего, напишешь». ГАРБУЗОВ и ТРУШКИН никаких физических методов ко мне не применяли. Цыганской иглой меня колол следователь из Варваровки, фамилии его я не помню, но не ВОРОНИН.

Очную ставку с Щербиной, а затем с Гавриловым, мне делал Зельцман, затем ВОРОНИН мне делал очную ставку с Кобцевым. На этой очной ставке ВОРОНИН не давал совершенно говорить, протокол очной ставки был уже заранее изготовлен, и от меня ВОРОНИН требовал, чтобы я его подписал.

ВОРОНИН, кажется, два раза допрашивал меня. Но физических методов не применял.

На вопросы ВТ подсудимый ВОРОНИН:

В то время на следствии из Варваровки работал оперуполномоченный Альбрехт.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ГЛАДКОВ:

Лишь на четвертые сутки после издевательств надо мной я собственноручно написал заявление о принадлежности к антисоветской троцкистской организации. ВОРОНИНУ и Зельцману я заявлял на допросе о том, что следователь из Варваровки колол мне в спину цыганской иголкой.

О ругани, которую допустил ВОРОНИН в отношении Конституции, [то она] была произнесена наедине.

Подсудимый ВОРОНИН:

Ни Гладков, ни никто другой мне не говорили, что во время допроса следователь Альбрехт колол Гладкова в спину цыганской иголкой. Я знаю о том, что Гладков без всякого принуждения и нажима давал Альбрехту показания. Он сам собственноручно написал заявление, и никто его не принуждал, а Федотов вообще Гладова не допрашивал.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ГАРБУЗОВА свидетель ГЛАВКОВ:

ГАРБУЗОВ меня не избивал и не угрожал, а когда заходил в кабинет, то лишь говорил: «Будешь писать». Следователь Танфилов меня тоже избивал за то, что я не предупреждал его о том, что к кабинету кто-то подходил, и если заходил начальник отдела и Танфилов спал, то впоследствии на утро меня Танфилов избивал за то, что я его не разбудил. Получалось так, что я следователя караулил, когда он спал.

Свидетель БОНДАРЬ Дмитрий Антонович, рождения 1910 года, б/п, по происхождению из крестьян-бедняков, с 1931 г. беспрерывно работаю на заводе № 200. В данное время работаю техником, а до ареста был начальником цеха, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Я был арестован 3 августа 1938 г. и освобождён Трибуналом 8 апреля 1939 г. Следствие по моему делу вели ВОРОНИН и Зельцман. Как только меня арестовали, я был доставлен в кабинет ВОРОНИНА, и он мне объявил, что я — якобы враг народа, диверсант, член к-p организации, и стал требовать, чтобы я дал показания о том, что принимал участие в поджоге отсека на заводе № 200. Этот пожар произошёл 2-го августа вечером, а я работал на утренней смене и после этого находился дома. ВОРОНИН сказал мне: «Всё равно тебе выхода из НКВД нет, никого ты больше не увидишь, на бумагу и давай, пиши показания».

Когда я возразил ВОРОНИНУ и сказал, что ничего не знаю и писать мне не о чем, то ВОРОНИН крикнул на меня и произнёс: «Встань со стула и иди в угол». Через некоторое время в комнату вошёл следователь Калюжный и ВОРОНИН ему сказал: «Допрашивай его, это — враг, а я приду позже». Поздно вечером опять пришёл ВОРОНИН и спросил у Калюжного: «Ну, что, пишет?», и когда Калюжный ответил: «Нет», то ВОРОНИН сказал: «Ничего, сейчас будет писать» и вышел куда-то из кабинета, оставив меня с Калюжным. Приблизительно минут через 10 ВОРОНИН вошел с двумя сотрудниками, которые забрали меня в 10-ую комнату и там предложили, чтобы я на имя Успенского написал заявление и указал в нём, что поджог отсека на заводе был сделан мной.

Когда я стал пояснять, что поджог отсека произошёл вечером, а я работал на первой смене, то мне не дали больше говорить и сказали, что если я не буду давать через 5 минут показание, то меня будут бить. Через 5 минут эти два сотрудника, которые привели в 10-ую комнату, один из них, кажется, по фамилии Новак или Новаков, положили меня на пол вниз лицом и стали избивать, а затем взяли со шкафа кий и им начали бить. Когда я стал кричать, то они сняли с головы фуражку и воткнули мне в рот, чтобы я не кричал, а затем, после нанесения побоев, облили меня водой, посадили на стул и опять стали спрашивать: «Ну что, будешь писать?», и когда я ответил, что ничего не знаю, то меня опять положили на пол и стали бить кулаками, ногами, но я всё же не дал показание.

Я тогда часто терял сознание и не помнил, что происходило. Утром, когда я пришёл в чувство, то увидел, что нахожусь во дворе, а затем меня завели в коридор и снова стали обливать водой. Помню, что Федотов, тоже отливал меня водой и при этом говорил: «Что ты такой слабый». Произошло это в ночь с 3 на 4 августа.

Утром 4-го августа меня привели в кабинет ВОРОНИНА, и я тогда не мог ни стоять, ни лежать, ни сидеть. ВОРОНИН хорошо видел, в каком я был состоянии, и вместо того, чтобы ВОРОНИН выяснил, кто наносил мне побои, он стал требовать от меня показания. Таким образом, меня беспрерывно 7 августа продолжали допрашивать, но я показаний не дал. От сильно нанесённых побоев у меня образовался кровяной понос и, невзирая на это, меня всё же допрашивали.

На вопросы ВТ свидетель БОНДАРЬ:

Во время допросов мне следователь зачитал список людей и спросил: «Ты знаешь этих лиц?», на что я ответил: «Да, мне эти лица известны», и тут же заставил, чтобы я подписал протокол допроса о «признании». Когда я категорически отказался подписать, то ВОРОНИН стал угрожать, вызвал коменданта Митрофанова, и когда тот пришел, то ВОРОНИН, обращаясь к нему, сказал: «Как его ни били, а он всё равно не хочет подписывать протокол допроса, а поэтому возьмите его и пусть ему дадут, как следует стрелки и принесут куски тела». В это время Митрофанов подошел ко мне и сказал: «Вот, видишь, какие у меня руки, я тебе как дам». Всё же комендант меня не забрал, и ВОРОНИН продолжал меня допрашивать.

После этого ВОРОНИН, как будто бы приподымая трубку от телефона, просил соединить его с телефоном коменданта Митрофанова и спрашивал его: «Все готово для расправы?». Боясь, что меня опять будут жестоко избивать, я решил подписать протоколы очной ставки с Чикаловым и дал показание о том, что я совместно с Чикаловым, Носовым, Базилевичем и др. сделал поджог отсека на заводе. Когда я подписал протокол допроса, то в это время зашёл ТРУШКИН и сказал, что сейчас мне дадут очную ставку с Чикаловым. На мой вопрос, о чём мне нужно говорить, то ТРУШКИН и другие стали меня учить, о чём нужно говорить на очной ставке, при этом всё время угрожали и говорили: «Всё равно возврата больше нет, давай показания», а затем меня повели в кабинет ТРУШКИНА, куда и привели Чикалова. На этой очной ставке я сначала стал отказываться от своих показаний и о Чикалове показаний не давал, но всё же они добились, и мы подписали протокол очной ставки.

До очной ставки я давал показания на Чикалова, а Чикалов на меня, а когда состоялась очная ставка, то мы стали отказываться от своих прежних показаний. Вообще все очные ставки происходили у ТРУШКИНА в присутствии ВОРОНИНА и Зельцмана. При допросе все они угрожали. ТРУШКИН диктовал, а Зельцман писал протокол допроса.

С первого дня ареста меня допрашивали ВОРОНИН и ТРУШКИН. ГАРБУЗОВ тоже заходил во время допроса, но на очной ставке он не присутствовал. На одном из допросов ВОРОНИН бил меня ключом от дверей и все время угрожал. ТРУШКИН меня не бил, а всё время угрожал.

Когда меня ВОРОНИН вызвал на допрос, то сказал: «Ты не всех назвал, кто принимал участие в поджоге отсека» и потребовал, чтобы я добавил в этот протокол допроса Базилевича, Чернохатова, Носова, Афанасьева и др., и я дополнил этих лиц. Протоколов с «признаниями» мной было подписано много, но сколько точно, я не помню.

Когда меня избивали, ГАРБУЗОВ не присутствовал. Когда я увидел впервые ТРУШКИНА и стал ему жаловаться на неправильные действия следователей и что меня неправильно арестовали, то ТРУШКИН на это ответил: «Мы недаром тебя арестовали». ВОРОНИН, ТРУШКИН, Зельцман и ГАРБУЗОВ учили меня, как нужно на суде себя держать. ТРУШКИН при допросе всё время угрожал и говорил, что арестует мою жену.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель БОНДАРЬ:

Я собственноручно писал показание под диктовку ВОРОНИНА. ВОРОНИН избивал меня кулаком и ключом от дверей. Я так был тяжело избит, что не мог ни стоять, ни сидеть. ВОРОНИН не присутствовал, когда меня избивали стрелки в 10-й комнате, но по его распоряжению эти два стрелка увели меня в 10-ую комнату. С 3 по 20 августа меня все время допрашивал ВОРОНИН, а затем Зельцман.

Подсудимый ВОРОНИН:

Всё то, что говорит Бондарь, это неверно. Митрофанова я не вызывал и никаких указаний расправиться с Бондарем я ему не давал. Всё то, что говорит Бондарь, это — ложь от начала до конца. Допросы о поджоге производили 2 чел. [из] бригады НКВД УССР.

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель БОНДАРЬ:

ТРУШКИН допрашивал меня и проводил очные ставки, а протоколы допросов писали ВОРОНИН и Зельцман. Один протокол допроса составлял лично ТРУШКИН. При допросах мне не говорили, что присутствует прокурор, и вообще такого случая никогда не было.

ТРУШКИН во время допросов угрожал мне, брал телефонную трубку и как будто кому-то говорил: «Вышлите машину, арестуйте жену Бондаря» и т. д., а на самом деле, он ни с кем по телефону не разговаривал. Вообще ТРУШКИН меня не избивал, но когда меня бил ВОРОНИН, то ТРУШКИН присутствовал при этом.

В течение суток ВОРОНИН раз десять заходил к следователю, где меня допрашивали, и спрашивал, даю ли я показания.

На вопросы подсудимого ГАРБУЗОВА свидетель БОНДАРЬ:

Во время моих допросов ГАРБУЗОВ заходил несколько раз, но никаких следственных действий он не производил.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ГАРБУЗОВА подсудимый ТРУШКИН:

Мне ГАРБУЗОВ докладывал о том, что Бондаря во время допроса избивали, после чего я доложил об этом КАРАМЫШЕВУ. Не мог я вмешиваться в дела бригады НКВД УССР.

Свидетель АФАНАСЬЕВ Григорий Петрович, рождения 1910 г., член ВКП(б) с 1938 г., производственный стаж с 1924 года, в данное время работаю на заводе № 200 в качестве техника-строителя, с подсудимыми личных счетов не имею, предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

2 августа 1938 г. я был арестован органами НКВД и 8 апреля 1939 г. меня освободили. Следствие по моему делу вели Зельцман, Купный, Заикин.

2-го августа, часов в 6 вечера, на одном из объектов завода № 200, где я работал, произошёл пожар. В это время меня вызвал начальник отдела Радионов в контору завода, когда я туда зашел, то увидел ГАРБУЗОВА и Богуславского. ГАРБУЗОВ подошел ко мне и сказал: «Ну, давай, рассказывай, как произошёл пожар», когда я ответил, что мне ничего по этому вопросу неизвестно, то. ГАРБУЗОВ стал меня ругать, а затем ударил меня 2 раза кулаком.

Минут через 10 я был доставлен в НКВД, где в одной из комнат меня поставили на стойку в угол, и Зельцман стал допрашивать, а затем бить. Таким образом меня допрашивали до утра. 3-го августа меня опять стал допрашивать Зельцман и всё время задавал вопрос: «Кто поджег объект?». После Зельцмана меня стал допрашивать Купный, который дал мне бумагу и предложил писать показания. Когда я стал отказываться и сказал, что мне ничего не известно, то Купный начал угрожать мне палкой, ругал нецензурными словами и требовал дать показания.

На следующий день я был вызван на допрос к следователю Заикину, который стал меня избивать, плевал в лицо, угрожал всевозможными методами и требовал, чтобы я дал показания.

4 или 5 августа я был доставлен для допроса в кабинет ТРУШКИНА, и здесь мне была дана очная ставка с Фоминым. На этой очной ставке Фомину и мне были заданы вопросы, являемся ли мы участниками антисоветской организации, на что я и Фомин ответили, что участниками антисоветской организации мы никогда не были. После этого меня отвели в кабинет Купного, а затем привели Фомина, и после длительного допроса и угроз меня и Фомина заставили подписать протокол очной ставки, где указали о своей принадлежности к антисоветской организации. Эта очная ставка происходили в присутствии ТРУШКИНА, но ТРУШКИН меня не избивал, однако ему было известно, что до очной ставки ко мне применяли физические меры воздействия. Кроме этого, ТРУШКИН, когда заходил в кабинет следователя Купного и Зельцмана, то говорил: «Разоружайся, пора ужа давать показания».

На вопросы ВТ свидетель АФАНАСЬЕВ:

ГАРБУЗОВ меня 2 раза ударил в конторе з-да. На допросе у него в НКВД я не был. 3-го августа меня допрашивали Зельцман и Заикин, а ГАРБУЗОВ не допрашивал. На 4[-й] или 5[-й] день моего ареста в кабинет Заикина вошел ВОРОНИН и сказал: «Ну, давай показание, а то повторятся первые дни». Помню, один раз, будучи на допросе, в кабинете у ТРУШКИНА присутствовал прокурор, фамилии его я не знаю, и он мне задавал вопросы.

На всём протяжении следствия мне угрожали и требовали, чтобы я подписал показания.

После очной ставки с Фоминым мне были даны очные ставки с Бондарем, Носовым, Базилевичем, Гладковым и Чикаловым, на которых я подтвердил о принадлежности к антисоветской организации. Эти очные ставки были по 2-3 раза, причём протоколы составлялись под диктовку ТРУШКИНА.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ГАРБУЗОВА свидетель АФАНАСЬЕВ:

Когда ГАРБУЗОВ приезжал во время пожара на завод, то он не говорил мне, что я арестован. Разговаривал он со мной не больше чем 10 мин., и направил меня в НКВД.

На вопросы ПОДСУДИМОГО! ТРУШКИНА свидетель АФАНАСЬЕВ:

Я помню, что один протокол очной ставки был изготовлен заранее. Я не могу точно сказать, присутствовал ли при моем допросе прокурор, но помню, что кто-то был.

Свидетель ЧИКАЛОВ Тимофей Иванович, рождения 1888 г., член ВКП(б) с 1922 г., производственный стаж с 1903 г., в данное время работаю старшим мастером завода № 200, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 89 УК, показал:

2-го августа 1938 г. на заводе № 200 произошёл пожар. Вечером того же числа меня вызвали на допрос в НКВД, где потребовали дать пояснение о причинах возникновения пожара. После дачи показаний я был отпущен и 7 августа 1938 г. я был арестован ВОРОНИНЫМ. Следствие по моему делу вели Федотов, Танфилов, Зельцман и Ганкин. Как только меня доставили в НКВД, я был вызван на допрос к следователю Федотову, который поставил меня на стойку в угол, которая длилась беспрерывно с 7 по 12 августа 1938 г.

Во время допросов следователи все время менялись. Мне не давали возможности сидеть. Во время допросов ругали нецензурными словами и требовали, чтобы я дал показания о принадлежности моей к антисоветской троцкистской организации. Когда я находился на стойке, то часто заходил ВОРОНИН и также угрожал мне и ругался нецензурными словами. Когда я стал жаловаться ВОРОНИНУ, что у меня опухли ноги, что не могу стоять, то ВОРОНИН ударил меня по щеке так, что выбил зубы.

В ночь с 11 на 12 августа мне с Бондарем в кабинете ТРУШКИНА была дана очная ставка. На этой очной ставке Бондарь говорил, что я и Чикалов являемся участниками антисоветской организации, и что я принимал участие в совершении поджога на заводе. Когда я сказал, что это неправильно, то ТРУШКИН обозвал меня «мерзавцем» и стал требовать «признаний», но всё же показания Бондаря я не подтвердил, и тогда ТРУШКИН приказал убрать меня из его кабинета.

Через несколько дней мне была дана очная ставка с Афанасьевым, который также дал показание о моей причастности к антисоветской организации, но я эти показания не подтвердил, и меня обратно направили в тюрьму.

В середине сентября я был вызван на допрос к Зельцману, который мне сказал, что он произведёт очную ставку с Бондарем. На этой очной ставке Бондарь опять подтвердил свои прежние показания, которые он давал на первой очной ставке, но я опять их отрицал. При этом Зельцман угрожал мне и говорил, что если я не дам показаний, то ко мне будут применены физические меры воздействия.

На следующий день, вечером, меня вызвал на допрос Ганкин, который в то время, как я заметил, был в нетрезвом состоянии, стал меня допрашивать, а затем угрожал, что он со мной рассчитается, требуя от меня показаний. Я категорически отказывался и когда я убедился, что другого выхода нет, я под диктовку Ганкина дал показание о своей принадлежности к антисоветской организации. После моего допроса Ганкиным меня вызвал Зельцман и сказал, что он будет писать протокол на основании материалов, которые мной были даны во время допроса Ганкиным. Я тогда возразил и заявил, что протокол, составленный Ганкиным, неправильный, на что Зельцман ответил: «Не ела бы душа чесноку, она бы не воняла» и добавил: «Теперь отказываться поздно, давай дальше».

ВОРОНИН и ТРУШКИН часто заходили, когда меня допрашивали, причём ВОРОНИН, на одном из допросов ударил меня, а ТРУШКИН, делая очную ставку, грубо со мной разговаривал.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ВОРОНИНА свидетель ЧИКАЛОВ:

ВОРОНИН один раз ударил меня кулаком по щеке и выбил один зуб.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель ЧИКАЛОВ:

На первой очной ставке с Бондарем, которая происходила в кабинете ТРУШКИНА, я не подтверждал показание Бондаря, и тогда ТРУШКИН обозлился на меня и сказал: «Вы — старый бандит, видишь, инженер признался, а вы не хотите». Кто ещё присутствовал на этой очной ставке, я не знаю, но помню, кто-то был.

ВТ определил:

Освободить от присутствия в зале суд. заседания свидетелей Жерноклюева, Сухоленцева, Гаврилова, Чулкова, Седнева, Дудина, Волкова, Гладкова, Бондарь, Афанасьева и Чикалова — до 30 декабря 20 часов.

В 16 часов объявлен перерыв до 19 час., после чего судебное заседание продолжается.

Подсудимый ГАРБУЗОВ:

В связи с показаниями Фомина я просил бы Трибунал приобщить к делу выписку из показаний Плетнева. Кроме этого, прошу истребовать копию ориентировки НКВД УССР от июля-августа 1939 года о Фомине, в которой предлагалось освещать Фомина, а также истребовать собственноручные показания Фомина, имеющиеся в его деле, поскольку Фомин говорит, что он собственноручных показаний не давал, где Фомин признавал себя виновным.

Афанасьев сейчас говорил в суде о том, что я ударил его, будучи на заводе. Я просил бы Трибунал вызвать по этому вопросу Богуславского и Радионова, которые присутствовали, когда я разговаривал с Афанасьевым, и они могут подтвердить, что Фомина я не бил. Если бил, то были бы сотни свидетелей.

Подсудимый ТРУШКИН:

Я тоже просил бы Трибунал истребовать и приобщить к делу заявления, написанные собственноручно Чикаловым, Фоминым и Бондарем. Кроме этого, просил бы истребовать сводку агента «Иванова» о Гладкове, где он сообщает, что Гладков — антисоветская личность. Прошу также проверить, имел ли я право без разрешения нач[альника] УНКВД сажать арестованных в карцер, как об этом говорил в суде Жерноклюев.

Свидетель КИРЕЕВ Павел Николаевич, рождения 1914 года, член ВКП(б), нач[альник] отделения УНКВД Николаевской области, сержант госбезопасности, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

ГАРБУЗОВА я знаю по совместной работе, и с ним приходилось выезжать в район для допроса арестованных.

В конце 1938 г. я по распоряжению КАРАМЫШЕВА был командирован в Херсон для проверки 20 или 25 дел по Ново-Троицкому району. Когда я приехал в район, то установил, что вся эта группа лиц была арестована безосновательно, и никаких материалов на них в райотделении НКВД не было. Среди этих арестованных были крестьяне-бедняки, пастухи и другие. При проверке я обнаружил, что на арестованных были только ордера на арест, санкция прокурора и справки, в которых было указано, что все эти лица являются участниками повстанческой к-p организации. Когда обратился к Белову выяснить, на каком основании была арестована эта группа лиц, то Белов ответил, что такое распоряжение он получил от ТРУШКИНА. На второй день я из района позвонил ТРУШКИНУ и сказал ему, что на эту группу лиц никаких компрометирующих материалов нет, после чего в район приехал ГАРБУЗОВ, и мы вместе рассмотрели все имеющиеся в делах арестованных материалы и когда выяснили, что они ни в чем не виновны, мы их освободили из-под стражи.

На вопросы ВТ свидетель КИРЕЕВ:

Эта группа лиц по Ново-Троицкому району была арестована по указанию ТРУШКИНА. Арестованы они были без всяких материалов и сидели под стражей по 8-9 месяцев. Характерно то, что когда я допрашивал некоторых арестованных, то они не знали даже, что такое «троцкизм». Среди арестованных были колхозники, пастухи, кузнецы и др. В делах арестованных имелись постановления об аресте и санкция прокурора на арест. В постановлении указывалось, что арестованные являлись участниками повстанческой к-p организации.

Мне известно, что ТРУШКИН говорил на Белова, что он либеральничает с арестованными и не добивается от них показаний.

Я тоже принимал участие в допросе Гаврилова, но я его не допрашивал, а только был на подмене следователей, которые его допрашивали. В то время в УНКВД была конвейерная система, арестованных заставляли стоять по несколько суток, требуя от них показания. Об избиениях я не знаю.

Я знаю, что УНКВД был арестован и Ионас, дело которого вел следователь Шкляр. Какое имел отношение к этому делу ВОРОНИН, я не знаю.

Оглаш[аются] л. д. 207-208, показания свидетеля КИРЕЕВА (том 4).

Свидетель КИРЕЕВ:

Гаврилов и Ионас были арестованы отделением ВОРОНИНА. Я помню, что Федоровский в моем присутствии допрашивал Гаврилова, и Гаврилов не дал показаний о причастности его к троцкистской организации. Затем Федоровский изготовил протокол допроса на Гаврилова с указанием, что Гаврилов — участник троцкистской организации. Этот протокол допроса Федоровский дал мне и сказал: «Добейтесь подписания этого протокола допроса Гавриловым». Я сейчас не помню, но, кажется, что Гаврилов подписал этот протокол допроса.

Вообще мне говорили, чтобы во время допросов арестованных я добивался у них «признаний». Я лично арестованных не избивал, а лишь предлагал давать показание о признании как участника к-p организации, а затем, когда арестованный «признает», то впоследствии делали окраску этого дела, т. е. к какой организации арестованный принадлежит.

Оглаш[аются] л. д. 217-220 том 4, показания свидетеля КИРЕЕВА.

Свидетель КИРЕЕВ:

Это показание в части справки на арест Гаврилова я подтверждаю. Федоровский тогда сказал: «Сначала арестуем, потом добьёмся показаний». Гаврилов все время был на конвейере. Был ли Гаврилов на допросе у ВОРОНИНА, я не помню, но знаю, что следствие по делу Гаврилова вело отделение ВОРОНИНА.

Федоровский тоже ездил по вопросу ареста 20-ти человек в Ново-Троицком районе, и когда он приехал, то говорил мне: «Оформляйте этих лиц на особое совещание». При этом Федоровский дал мне образец протокола допроса, где говорилось, в какой плоскости нужно допрашивать арестованных. Помню, что Федоровский, допрашивая в районе одного арестованного, записал в протокол допроса, что обвиняемый признаёт себя виновным в антисоветской деятельности, в то время как арестованный ничего не говорил об этом. Таких допросов арестованных Федоровским было, кажется, два.

На вопросы ВТ свидетель КИРЕЕВ:

При допросах арестованных в УНКВД ТРУШКИН часто заходил и спрашивал, дает ли арестованный показания.

Я лично не видел, чтобы к Гаврилову применяли физические меры воздействия или какие другие действия.

Федоровский в то время был начальником отделения 2-го отдела, а ВОРОНИН тоже был начальником 2-го отделения 2-го отдела и подчинялись ТРУШКИНУ.

На вопросы ВТ подсудимый ТРУШКИН:

На 20 человек, которые были арестованы в р-не, дал показания Чучман, и на этом основании они были арестованы. Верно, одно показание Чучмана не могло служить основанием к аресту 20 человек, но в то время мы на основании этого показания произвели аресты. Эти лица просидели под стражей около 5-ти месяцев. Протокол допроса Чучмана составлял Федоровский, а затем КАРАМЫШЕВ его откорректировал.

На вопросы ВТ подсудимый КАРАМЫШЕВ:

Я не помню такого случая, чтобы я корректировал показания Чучмана, а возможно, и было, но не искажая существа. Я хочу сказать, что в тот период времени мы из Днепропетровска получили ориентировку о наличии большой к-р организации на Днепропетровщине, и по показаниям арестованных в Днепропетровской области фигурировал Чучман, который и был нами арестован.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель КИРЕЕВ:

С материалами, которые имелись на Чучмана, я не был знаком.

Подсудимый ТРУШКИН:

Киреева направил в Ново-Троицкий район Федоровский, а последнему я дал указание, что нужно проделать. Впоследствии мной был откомандирован в район ГАРБУЗОВ, который рассмотрел дела и освободил этих лиц. Ещё до ареста этих лиц мной были даны указания Федоровскому, чтобы он сначала проверил, какие на них имеются материалы, но он не сделал всего того, что я сказал, и в результате получилось, что арестованы были неправильно.

На вопросы ВТ подсудимый ГАРБУЗОВ:

Я помню, что по всем районам области была спущена директива за подписью ТРУШКИНА и КАРАМЫШЕВА об аресте ряда лиц, и тогда было арестовано по Ново-Троицкому району 20 человек.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель КИРЕЕВ:

Я считаю, что Ионас и Камарницкий были арестованы неправильно. Я помню, что на этих лиц я брал из архива материалы, и в них ничего плохого не было. Ионас работал в органах НКВД около 20 лет, а арестован он был только потому, что он по национальности — латыш.

Подсудимый ТРУШКИН:

Вообще Киреев был не основным следователем, а он большую часть был на подмене и он не мог знать обо всём.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель КИРЕЕВ:

Я узнавал у Шкляра, какие имеются материалы на Гаврилова, и он мне сказал, что на него ничего нет. Гаврилов арестовывался отделением ВОРОНИНА. Во время допроса Гаврилова я подменял Федоровского. С Федоровским у меня были трения.

ТРУШКИН говорил арестованным, что «рано или поздно вы всё равно сознаетесь».

Подсудимый ТРУШКИН:

Насколько мне известно, Федоровский и Киреев часто приходили ко мне и жаловались друг на друга.

Свидетель КИРЕЕВ:

Это правильно, что мы ругались за то, что Федоровский липовал дела, а я не хотел этого делать.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ГАРБУЗОВА свидетель КИРЕЕВ:

О ГАРБУЗОВЕ я ничего плохого сказать не могу. Знаю, что он корректно относился к арестованным, и мне неизвестно, чтобы он применял физические меры воздействия к арестованным. Помню такой случай, когда один молодой следователь, допрашивая одного арестованного меньшевика-ессеровца, дернул его за усы, то ГАРБУЗОВ, узнав об этом, вызвал к себе следователя и ругал его.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ВОРОНИНА свидетель КИРЕЕВ:

Мне лично неизвестно, чтобы ВОРОНИН применял к арестованным физические меры воздействия. Вообще ВОРОНИН среди сотрудников пользовался авторитетом, одно время был парторгом в отделе, работал очень много. Помню и такой случай, когда в стенгазете была помещена заметка ВОРОНИНА, где указывалось, что некоторые следователи применяют к арестованным незаконные методы следствия.

На вопросы ПОДСУДИМОГО! ТРУШКИНА свидетель КИРЕЕВ:

Я присутствовал на оперативных совещаниях и помню, когда ТРУШКИН в своем выступлении говорил, что рукоприкладство к арестованным недопустимо.

Свидетель СЫЧКОВ Николай Емельянович, рождения 1916 г., кандидат партии, работаю ст. следователем следчасти УНКВД Николаевской области, сержант госбезопасности, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

В мае м-це 1939 г. ко мне поступило следственное дело Гущина по заводу № 200. Когда я стал рассматривать это дело, то оказалось, что Гущин без всякого на то основания был арестован. Гущин по материалам, которые имеются в его деле, проходил по показаниям Стародубцева и Гладкова как участник правотроцкистской организации, и когда я стал проверять, то ни Гладков, ни Гаврилов на следствии не давали никаких показаний о принадлежности Гущина к антисоветской право-троцкистской организации. Стародубцев впоследствии от своих показаний отказался, отказался также от своих показаний и Гущин. Вообще, как выяснилось по делу, Гущин был арестован по одному показанию Стародубцева, а больше на него ничего не было.

Оглаш[аются] том 4, л. д. 230-232, показания свидетеля СЫЧКОВА.

Свидетель СЫЧКОВ:

При просмотре мной дела Гайзера я увидел, что ряд протоколов допросов были сфальсифицированы. Гайзер обвинялся в принадлежности к антисоветской право-троцкистской организации, и якобы его изобличал в этом Рогинский с з-да № 198 и Иванов. Проверяя показания Рогинского и Иванова, я не нашёл такого момента, чтобы Рогинский или Иванов изобличали Гайзера в принадлежности к антисоветской право-троцкистской организации, а в их показаниях говорилось о том, что им известно от других лиц, что Гайзер тоже якобы является членом антисоветской организации. Я лично Гайзера тоже допрашивал, и он мне пояснил, что к нему применялись физические меры воздействия, и поэтому он дал показания «о признании».

Онищенко освобождал из-под стражи я. О нём могу показать следующее: арестом Онищенко послужило то, что он был исключён из партии. Никаких других материалов, изобличающих его как участника антисоветской правотроцкистской организации, не было. Не помню точно даты, когда был арестован Онищенко, но уже после того, как произошёл пожар на заводе № 200, то в показаниях Онищенко фигурировало, что ему было известно о готовившемся поджоге отсека, и якобы он признал себя виновным в поджоге. Получилось так, что Онищенко делал поджог, будучи уже арестован.

На вопросы ВТ свидетель СЫЧКОВ:

О корректировке протоколов допроса ВОРОНИНЫМ я таких показаний не давал. Возможно, что я говорил о ком-то другом.

Оглаш[ается] л. д. 135 том 8, объяснение свидетеля Сычкова от 22.V.1939 г.

Свидетель СЫЧКОВ:

Это правильно. Волошин действительно корректировал протоколы допросов арестованных, но не ВОРОНИН.

На вопросы ПОДСУДИМОГО! ВОРОНИНА свидетель СЫЧКОВ:

Когда я допрашивал Гайзера, то он мне говорил, что его допрашивал ВОРОНИН, но почему-то протоколов допроса Гайзера ВОРОНИНЫМ в его деле не было.

На Гущина была составлена справка об аресте, которую составил и подписал ВОРОНИН. В этой справке было указано, что Гущин принадлежит к антисоветской право-троцкистской организации.

Да. Гайзер арестовывался по указанию НКВД УССР и одно время допрашивался в Центральном аппарате.

ВОРОНИНА я знаю как неплохого работника. Он принимал активное участие в жизни коллектива. Одно время был парторгом отдела. Пользовался авторитетом у сотрудников. Помню, что на заводе «Дормашина» при участии ВОРОНИНА была вскрыта антисоветская группа в количестве 6 человек, которые Трибуналом были осуждены, и приговор о них оставлен в силе.

На вопросы ПОДСУДИМОГО! ГАРБУЗОВА свидетель СЫЧКОВ:

ГАРБУЗОВА я хорошо знаю. Среди сотрудников он пользовался большим авторитетом, принимал активное участие в жизни коллектива, хороший работник. Допущенные им ошибки быстро исправлял и по большевистски разрешал вопросы.

Я не помню, чтобы на Гайзера были его собственноручные показания. Гайзер проходил по показаниям Волкова.

На вопросы ВТ свидетель СЫЧКОВ:

Не помню точно когда, мне дали на допрос арестованного Чистякова, который обвинялся о том, что он хотел пройти на завод № 198. Во время допроса Чистяков мне сказал, что он владеет 7-ю иностранными языками. В этом арестованном я видел определённого врага. На заданные мной Чистякову вопросы он виновным себя ни в чём не признал, и когда я повысил на него тон и выругался, то Чистяков набросился на меня и ударил меня кулаком. Того же числа, вечером, я арестованного Чистякова передал Ровенко, но на вторые сутки я узнал, что при допросе кем-то из работников центрального аппарата Чистяков был избит. Об этом хорошо известно Готовцеву.

Правда, Онищенко из облсуда по поджогу не проходил, я ошибся.

Свидетель ВИННИЦКИЙ Лазарь Ильич, рождения 1915 г., член ВКП(б) с 1939 г., работаю ст[аршим] уполномоченным УНКВД Дрогобычской области. С подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

Я могу рассказать суду о выполнении мной одного поручения по приказанию КАРАМЫШЕВА — о расследовании причин и виновных лиц о падеже 503-х овец в совхозе. В июле месяце 1938 г. меня вызвал КАРАМЫШЕВ и сказал, чтобы я вместе с Побережным выехали в р-н на место происшествия. По этому вопросу я получил указание от КАРАМЫШЕВА зайти к ТРУШКИНУ, который даст мне инструктаж, что необходимо проделать в районе. Когда я обратился к ТРУШКИНУ, то он сказал, что Побережный не поедет, а поедет Козачук и я. При этом мне ТРУШКИН дал задание под видом вызова в обком доставить заместителя нач[альника] политотдела совхоза Садомова и направить его в областное Управление НКВД для ареста.

Когда мы приехали в район, то уже 4 человека было арестовано, а Садомова с документами направили в Николаев. Впоследствии, будучи уже в Николаеве, мне стало известно от Лейзеровского, который вел следствие по этому делу, что 4 человека по этому делу были приговорены к высшей мере наказания, а Наместюк — к 10 годам лишения свободы. По всем признакам, дело по обвинению Бранта, Беккера, Бабаева, Садомова и Наместюка не должна была рассматривать тройка. Садомов в прошлом — рабочий Тульского завода, никаких материалов на него не было, и ТРУШКИН, кроме факта падежа овец, о других компрометирующих данных о САДОМОВЕ при докладе дела на тройке не говорил.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

Я присутствовал на тройке раза два. Судьба арестованного разрешалась на заседании тройки не больше чем за 2-3 минуты.

В РО НКВД имелись материалы о том, что пало 503 штуки овец, а материалов, по которым кто-бы изобличался в падеже овец, как контрреволюционный вредительский акт, таковых не было.

Я присутствовал при подписании 4-х справок Поясовым в присутствии КАРАМЫШЕВА. Из разговоров Поясова с КАРАМЫШЕВЫМ последний сказал Поясову: «Можно арестовать два человека, а линию найдём, когда посадим», о какой линии шла речь — или о связи по протоколу, или о подходе к арестам, — я сказать не могу.

Помню, когда один арестованный у меня на допросе дал показание, что он является членом к-p повстанческой организации. Показания он дал сразу, и я удивился, откуда он взял большое количество лиц.

С арестованным Чистяковым, я лично беседовал. Знаю, что когда его привели на допрос, то он Сычкова ударил. После этого меня с Чистяковым оставили на ночь, и когда приходил Поясов, то ударил его пару раз рукой. После этого прибывший из НКВД СССР знакомый КАРАМЫШЕВА — орденоносец ударил Чистякова несколько раз, и через несколько суток он умер. Причины смерти Чистякова я не знаю. Знал ли об этом избиении КАРАМЫШЕВ, я не знаю.

Больше всего по оперативным вопросам ходили к Поясову.

Оглаш[ается] л. д. 81 том 8, отношение Винницкого особоуполномоченному НКВД УССР.

Свидетель ВИННИЦКИЙ:

Гайзер был арестован в августе месяце 4-м отделом У НКВД и допрашивался в Киеве. В момент ареста ВОРОНИН его допрашивал, и Гайзер дал ему собственноручные показания. Я лично сам это видел. На Гайзера был материал.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

Щербина был арестован УНКВД, и на него было достаточно материалов. Я его тоже допрашивал на протяжении 8 суток, и он никаких показаний мне не дал, а затем Щербину стал допрашивать ВОРОНИН, которому он стал давать

показания, причём ему трудно было поверить в его показания, т. к. он давал разные показания. Помню, что ТРУШКИН за это Щербину бил. Впоследствии Щербина был освобождён из-под стражи.

Помню, на партийном собрании заострялся вопрос о ТРУШКИНЕ и говорили, что он не хочет исправлять свои ошибки, и тогда его вывели из состава бюро, и вообще бюро было распущено и избран новый состав партбюро.

Оглаш[аются] л. д. 256-257 том 4, показания свид[етеля] ВИННИЦКОГО.

Свидетель ВИННИЦКИЙ:

Я подтверждаю свои показания в отношении Беккера и Бранта и удивляюсь, почему их дело передали на тройку. Дело о падеже овец и о пожаре велось в отделе ТРУШКИНА. Отравить 500 овец — это дело диверсии, но не было их признаний.

На вопросы ПОДСУДИМОГО! ТРУШКИНА свидетель ВИННИЦКИЙ:

Будучи в районе, я выслал оттуда в УНКВД протоколы допросов Бранта и Беккера, а на Бабаева они показаний не давали, которыми бы Бабаев изобличался в к-p связях или вредительству, а также не давали показаний и на Садомова.

Эльзон мне рассказывал, что ТРУШКИН избивал Щербину в своем кабинете. У него были стойки арестованных и применялись различные методы следствия к арестованным.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ВОРОНИНА свидетель ВИННИЦКИЙ:

Я лично видел, когда ВОРОНИН избивал Щербину в кабинете Волошина.

Я на протяжении 8 суток допрашивал Щербину, и он не дал никаких показаний, как только Щербина был взят на допрос ВОРОНИНЫМ, то он и Гришин (прикомандированный тогда из Чаплинского РО НКВД) добились показаний Щербины. Это я говорю со слов Эльзона.

ВОРОНИНА я знаю больше, чем других сотрудников. Знаю его как одного из лучших работников. Работал с ним в Одессе и в Спартаковском районе. Будучи на работе в Одессе, ВОРОНИНЫМ была вскрыта к-p организация [из] 39 человек. Знаю, что он после постановления ЦК и СНК быстро исправлял свои ошибки.

Подсудимый ВОРОНИН:

Я хочу пояснить о том, что к Щербине я не применял физических мер воздействия. Допрашивал я его в присутствии Волошина один раз, а затем дело Щербины вели Волошин и Гришин. Помню, что Щербина был на беспрерывном допросе около 3-х суток.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

Я лично не видел, как ВОРОНИН бил арестованных, а лишь видел, когда он показал палочку и говорил: «Сейчас ему дадим, и он расскажет».

Подсудимый ТРУШКИН:

Я хочу пояснить суду, что на Садомова и Бабаева к моменту их ареста на них было достаточно материалов для арестов. Бабаев проходил по показаниям Нуринова, присланного нам из НКВД УССР, а Садомов проходил.

Впоследствии было указание, что дело Бранта, Бабаева, Наместкжа и Садомова передать на тройку.

Когда приезжал в Николаев нач[альник] 3-го отдела НКВД УССР Ратынский, то он интересовался делом Щербины и помню когда он сказал, что будет Щербину допрашивать. Допрашивал ли Ратынский, я не знаю.

На Левицкого и Малюгина дал показание бывш. секретарь обкома и ещё кто-то.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

Я не видел, чтобы ГАРБУЗОВ применял физические меры воздействия к арестованным.

Шпионаж и диверсии тройка могла рассматривать.

Оглаш[ается] л. д. 77, отношение ВИННИЦКОГО особоуполномоченному НКВД УССР.

Свидетель ВИННИЦКИЙ:

Я сейчас не помню такого обстоятельства, чтобы со стороны ГАРБУЗОВА к арестованным применялись физические меры воздействия. Помню, что на одном из совещаний говорили, что ГАРБУЗОВ недооценивает врагов, и что плохо с ними борется.

На вопросы подсудимого КАРАМЫШЕВА свидетель ВИННИЦКИЙ:

Дело по обвинению Бабаева, Садомова, Бранта, Наместкжа и Беккера не должно было пойти на тройку, т. к. не было доказательств. Все дела вообще докладывали на тройке начальники отделов. Дела по 2-му отделу докладывал ТРУШКИН.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

Я хочу пояснить Трибуналу о том, что Щербина проходил по показаниям Москвы и Киева. Спрашивается, какое же я имел основание их игнорировать. К тому же в тот период я вообще был болен. Вообще Винницкий говорит какую-то несуразицу и ни на чем не обоснованную.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ГАРБУЗОВА свидетель ВИННИЦКИЙ:

Я не слышал и сам не видел, чтобы ГАРБУЗОВ применял к арестованным физические меры.

Когда приезжал в Николаев особоуполномоченный Твердохлебенко, то он вызвал ряд сотрудников и спрашивал их, что имеется на ГАРБУЗОВА. Твердохлебенко требовал от сотрудников, чтобы они обязательно рассказали что-либо плохое о ГАРБУЗОВЕ.

Объявляется 10-минутный перерыв, после чего судебное заседание продолжается.

Свидетель ФЕДОТОВ Александр Павлович, рождения 1913 г., член ВКП(б), работаю заместителем нач[альника] отделения ЭКО НКВД Николаевской области, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 89 УК, показал:

По делу мне известно то, что ТРУШКИНЫМ корректировались некоторые показания по делам арестованных, как, например, по делу Коновалова, Познанского. Таких случаев мне лично было известно 4-5. В то время я был молодым работником и считал, что корректировка протоколов допроса арестованных — вполне допустимая вещь.

В то время я считал, что арестованные должны отвечать на вопросы следователя стоя.

Когда мной были написаны протоколы допросов, то при просмотре их Волошиным и ТРУШКИНЫМ эти протоколы ими корректировались, а затем я переписывал вторично и давал на подпись арестованным. Если не соглашался арестованный подписывать откорректированный протокол допроса, то мы его убеждали, и он подписывал.

Мне также было известно, что некоторые арестованные были на стойке по суткам, а иногда 2-ое суток.

Если я обращался за помощью к ГАРБУЗОВУ, то он всегда мне помогал в этом. Помню по одному делу, когда вмешался ГАРБУЗОВ, то часть арестованных была освобождена из-под стражи.

Если мне приходилось докладывать дела ТРУШКИНУ, и я говорил, что на них ничего нет, то ТРУШКИН не соглашался на освобождение арестованных и говорил: «Нужно добиться показаний».

Будучи в командировке в Елонецком районе, мне рассказывал Шкляров о том, что по делу Немченко дали положительные отзывы ряд лиц и, несмотря на то, что Шкляров ставил вопрос перед ТРУШКИНЫМ об освобождении Немченко, ТРУШКИН не соглашался освобождать Немченко.

Со слов некоторых работников сельхозотдела УНКВД мне было известно, что неосновательно арестовали Василенко и якобы через него хотели добиться показаний на других лиц и «создать к-p организацию».

Помню такой случай, когда я по указанию ГАРБУЗОВА вызвал на допрос Решетняка, от которого узнал, что его при допросе избивали. Об этом я доложил ГАРБУЗОВУ, а ГАРБУЗОВ доложил ТРУШКИНУ.

На вопросы ВТ свидетель ФЕДОТОВ:

Мне известен один случай, когда ГАРБУЗОВ ударил арестованного Прицкера за то, что Прицкер набросился на ГАРБУЗОВА и схватил его за волосы. Я лично не видел, чтобы ТРУШКИН и ВОРОНИН избивали кого-либо из арестованных.

Оглаш[ается] л. д. 81 том 4, показания свидетеля ФЕДОТОВА.

Свидетель ФЕДОТОВ:

Я не помню такого случая, чтобы ВОРОНИН и ТРУШКИН избивали арестованного Прицкера. В этом отношении запись в протоколе немного не точная.

Оглаш[ается] л. д. 82 том 4, показания свидетеля ФЕДОТОВА.

Свидетель ФЕДОТОВ:

Эта запись в протоколе немножко не точная. Обычно во время допросов арестованных ставили вопрос: «Знал ли он о террористических замыслах?» и если арестованный это подтверждает, то тут же при допросе записывали все то, что он подтвердит.

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель ФЕДОТОВ:

После допросов мной арестованных протоколы корректировались, и после корректировки я снова переписывал и в таком виде давал на подпись арестованным.

Мне ТРУШКИН не говорил, чтобы я применял к арестованным физические меры. Помню, на одном из оперативных совещаний ТРУШКИН всех предупреждал, чтобы арестованных не избивали.

Я не помню случаев искажения смысла при корректировке.

Подсудимый ТРУШКИН:

Я хочу пояснить суду о том, что Василенко был арестован сельхозотделом УНКВД, они же вели его дело и они освободили Василенко.

На вопросы ВТ свидетель ФЕДОТОВ:

В избиении Прицера ГАРБУЗОВ также принимал участие. Как-то ГАРБУЗОВ зашел к следователю Заикину, и во время допроса Прицкер оскорбил ГАРБУЗОВА, и за это ГАРБУЗОВ, ВОРОНИН и Заикин его избили. Другие факты избиения арестованных со стороны ГАРБУЗОВА мне неизвестны.

Подсудимый ГАРБУЗОВ:

Я хочу пояснить, что Стародубцев исключался из партии,, в прошлом Стародубцев — сын дьякона и за сокрытие своего социального] происхождения его исключили из партии. Постановление бюро обкома об исключении Стародубцева из партии имеется при деле. Я помню, что протокол по делу Стародубцева корректировался, а затем Федотов переписал и дал на подпись Стародубцеву. Стародубцев не сопротивлялся и подписал этот протокол допроса.

На вопросы подсудимого ГАРБУЗОВА свидетель ФЕДОТОВ:

Стародубцев был арестован оборонным отделом.

Фомин собственноручно написал заявление о признании, и во время составления этого заявления ГАРБУЗОВА не было. Фомина я вызывал на допрос по указанию ГАРБУЗОВА. Помню, что ГАРБУЗОВ 3-го августа приехал к концу рабочего дня. После приезда ГАРБУЗОВА я доложил ему, что Фомин собственноручно написал показание. После этого ГАРБУЗОВ при допросе ФОМИНА задал ему несколько вопросов, на которые он ответил в разрезе собственноручного им заявления, и тогда был составлен протокол допроса, который Фомин подписал. К Фомину совершенно не применялись физические меры воздействия.

На Деревянченко и Стародубцева показания не фальсифицировались.

Я помню такой случай, когда сотрудник Мартыненко за применение физических мер воздействия к арестованным был привлечён у уголовной ответственности и осуждён. Этот вопрос поднял ГАРБУЗОВ.

Я никогда арестованных в уборную не водил и не могу себе представить, чтобы арестованный лежал в одной из комнат на диване с порезанными пятками.

Подсудимый ГАРБУЗОВ:

Как-то следователь Бас заявил мне, что Прицкер во время допроса плохо себя ведет. После этого я зашел в комнату, где допрашивали Прицкера, и спросил Прицкера, почему он так плохо себя ведет, та Прицкер бросился на меня и хотел ударить, после чего я дал распоряжение завести Прицкера к Толкачеву и об этом доложил КАРАМЫШЕВУ. Я тогда Прицкера не бил. Били его по получении санкции.

На вопросы ВТ свидетель ФЕДОТОВ:

Следствие по делу Гаврилова я не вёл. Фомина и Чулкова я допрашивал и физических мер воздействия к ним не применял. Чулков стоял на стойке полтора суток, а Фомин не стоял, и как только его доставили в НКВД, он расплакался и сразу дал показание об участии его в к-p организации. Они путем клеветы на следствии восстанавливались в партии.

Оглаш[аются] л. д. 83-84 том 4, показание свид[етеля] ФЕДОТОВА.

Свидетель ФЕДОТОВ:

Да, такой случай действительно был со Стародубцевым. Когда Стародубцев в собственноручном заявлении указал как участников к-p организации 20 чел., то ВОРОНИН допрашивал после этого заявления Стародубцева, он указал до 40 чел. участников к-p организации.

Бондаря я никогда не отливал водой и в то время я его не видел.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ФЕДОТОВ:

Когда Стародубцев дал показание на 20 человек, то ВОРОНИН, допрашивая его, сказал: «Вы ещё не всех назвали, давайте ещё», и тогда Стародубцев назвал дополнительно около 20 человек. В деле Стародубцева я не видел показаний, в которых бы говорилось, что его допрашивал ВОРОНИН. Мне неизвестно, принимал ли участие ВОРОНИН в допросе Чикалова.

Вообще ВОРОНИН часто заходил ко мне в кабинет и видел, как я допрашиваю арестованных. Я непосредственно был подчинён ВОРОНИНУ и от него получал указания.

Протокол допроса на Чулкова ВОРОНИН не составлял, и мне неизвестно, чтобы ВОРОНИН наносил побои Чулкову.

На вопросы ВТ свидетель ФЕДОТОВ:

Я знаю, что «стойки» арестованным разрешал делать Волошин, а затем это делал ВОРОНИН.

Подсудимый ВОРОНИН:

Я хочу сказать о том, что от Стародубцева я показаний не вымогал. Верно, я требовал от него, чтобы он дал конкретные факты, т. к. в его показаниях была разноречивость.

На вопросы ВТ свидетель ФЕДОТОВ:

Я знаю КАРАМЫШЕВА с весны 1938 г. Он беседовал с молодыми работниками. Он пользовался большим авторитетом. В выступлениях на оперативном совещании КАРАМЫШЕВ говорил, что органы НКВД на данном этапе это —  всё. При этом КАРАМЫШЕВ критически отнёсся к партийным органам. О каких-либо других фактах мне ничего неизвестно. В отношении арестованных КАРАМЫШЕВ говорил, что все посаженные это есть враги народа, причём это относилось к весне 1938 г. В тот период времени некоторые наши сотрудники, приезжая на объекты обслуживания, делали всё, что хотели.

На вопросы подсудимого КАРАМЫШЕВА свидетель ФЕДОТОВ:

Я помню, что на оперативном совещании присутствовал секретарь обкома Старыгин.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

Я хочу пояснить, что это присутствие секретаря на оперативном совещании говорит за то, что я не мог критически относиться к партийным органам, и это — какая-то нелепость со стороны Федотова. На том же совещании мной была проведена лекция для оперативного состава по вопросу агентурной работы. Я действительно говорил на совещании, что у нас сидят враги, но это не говорит за то, что именно ко всем арестованным нужно подходить одинаково — добиться признаний.

Нельзя было заявлять оперативным работникам, что у нас сидят невиновные, и демобилизовывать оперативный состав. Другое дело — сбор и оценка доказательств на арестованного.

Я хочу ещё сказать о том, что до издания постановления ЦК [ВКП(б)] и СНК [СССР] мной из 2,5 тысяч человек было освобождено 750 человек, из этого следует сказать, что мной были приняты все оперативные мероприятия к исправлению ошибок, допущенных при Успенском.

Свидетель ЗЕЛЬЦМАН Григорий Семёнович, рождения 1911 г., член ВКП(б) с 1940 г., в данное время работаю управделами завода им. Сталина, до этого работал в УНКВД Николаевской области в должности старшего следователя, не судился, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 89 УК, показал:

По делу КАРАМЫШЕВА я ничего плохого сказать не могу, за исключением того, что он на одном из оперативных совещаний проявил антисемитизм по отношению к Бромбергу, а вообще на оперативных совещаниях КАРАМЫШЕВ говорил, как необходимо вести следствие по делам арестованных.

Оглаш[ается] л. д. 148 том 4, показание свид[етеля] ЗЕЛЬЦМАНА.

Свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Со стороны КАРАМЫШЕВА на оперативном совещании была мысль об игнорировании прокуратуры по делу Онищенко, который был позже освобождён из-под стражи. КАРАМЫШЕВ тогда говорил, что можно арестовать и без санкции прокуратуры. Это было по отношению тех обвиняемых, где есть препятствие с их стороны.

На вопросы подсудимого КАРАМЫШЕВА свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Я не знаю и не могу привести таких фактов, чтобы мы арестовывали без санкции прокурора.

Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

На оперативном совещании в НКВД УССР говорили, что вскрывается к-p организация по суду и прокуратуре. На совещании в области выступали сотрудники Управления и говорили, что на отдельных работников суда и прокуратуры имеются веские материалы, а арестовать их почему-то нельзя, на что я тогда ответил, что, если имеется достаточно материалов, то нужно представить их в НКВД УССР и добиться санкции в обкоме. Так, по предложению бывш. наркома и с санкции обкома был арестован Онищенко, который сразу же после его ареста дал показания, и мы направили его в Киев. При допросе Онищенко его не принуждали, чтобы он дал показания.

Я действительно на одном из совещаний, говоря об оперативной работе, касаясь некоторых арестованных, высказал следующую фразу, которую как-то произнёс сотрудник Бромберг: «У меня бедное, еврейское сердце». В этом, я считаю, что никакого антисемитизма я не допустил. Вообще Бромберг был плохой работник и его уволили.

На вопросы ВТ свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Малюгин был арестован, кажется, по показаниям Волкова. Помню, что по этому делу я выезжал в с. Хорлы и там устанавливал, какие у него имеются связи и какие имеются на него материалы. Когда я проверил, то никаких компрометирующих материалов на Малюгина не оказалось. Докладывая ТРУШКИНУ все материалы на Малюгина, я внёс предложение освободить Малюгина из-под стражи и, несмотря на это, ТРУШКИН со мной не согласился, после чего я лично пошел к нач[альнику] УНКВД Юрченко, доложил ему материалы на Малюгина, и Юрченко сказал: «Освободить». После этого я написал постановление, где указал подписи Юрченко и ТРУШКИНА и, несмотря на то, что на этом постановлении уже была подпись Юрченко, ТРУШКИН подписывать это постановление не хотел, заявив при этом: «Зачем ещё моя подпись, раз есть подпись начальника УНКВД». Этот случай был уже после издания постановления ЦК ВКП(б) и СНК [СССР].

Мне известен ещё один случай со слов Шклярова, у которого находилось следственное дело по обвинению Немченко. Шкляров тогда мне рассказал, что на Немченко нет никаких материалов, а ТРУШКИН не согласен освобождать Немченко. Кроме этого Шкляров рассказывал мне ещё по одному делу и, несмотря на то, что на него не было никаких компрометирующих материалов, ТРУШКИН освободить не хотел. Впоследствии эти оба арестованные были освобождены.

Щербину я один раз допрашивал по указанию ТРУШКИНА. Мне известно, что Щербина хотел покончить жизнь самоубийством, и в тот же день ТРУШКИН в моём и ГАРБУЗОВА присутствии избил Щербину. Других каких-либо случаев применения к арестованным физических мер воздействия мне не известно, знаю только то, что по всему Управлению к арестованным применялись «стойки». Кто узаконил эти «стойки», я не знаю. Пока арестованный «не признается», до тех пор его в камеру не отправляли.

Муратов сначала написал собственноручно заявление, а затем, при допросе, дал развёрнутые показания.

Материалы на Мацковского, Гладкова, Бондаря, Фомина, Меламуда, Чикалова и Базилевича собирал я, а затем обобщил в одно дело. Этих арестованных допрашивал ряд следователей. Они чернят следствие, дабы оправдать свое поведение.

Чернохатова дело вёл я, но кто его избивал, я не знаю. Я лично ни к одному из арестованных не применял физических мер воздействия.

Дудин сразу дал показания, и я его не избивал.

Оглаш[аются] л. д. 139-140 том 4, показания свидетеля ЗЕЛЬЦМАНА.

Свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Жерноклюев сам дал показания без принуждения. Помню, он был на стойке.

Дудин, как только был арестован, то через полтора часа собственноручно написал заявление, в котором указал о его принадлежности к право-троцкистской организации и, несмотря на то, что ему говорили, что он, может быть, даёт неверное показание, то Дудин убедительно говорил, что всё, что им было указано в заявлении, это верно, но, когда мы его направили в Киев, то он там от своих показаний отказался.

Муратов дал показание на несколько человек. Я верил его показаниям, ибо он убедительно говорил при допросе, но впоследствии я почувствовал, что он говорит ложь. Верно, тогда уже было арестовано несколько человек, и оказалось, что их неправильно арестовали. Протокол [допроса] Муратова корректировал ГАРБУЗОВ, искажений первичного протокола я указать не могу.

Оглаш[ается] л. д. 177 том 4, показания свидетель ЗЕЛЬЦМАНА.

Свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Следствие по делу Дудина вёл я. Протоколы допросов обычно я давал просматривать непосредственно своему начальнику отделения. Почему были разные даты в анкетах на арестованных Чернохатова, Барсукова и Мацковского, я сейчас сказать не могу.

На вопросы ВТ Подсудимый ТРУШКИН:

Чернохатов был арестован 7 или 8-го августа, а Барсуков и Мацковский —  3 августа, а в повестках, составленных к заседанию тройки, которые составлял Зельцман, даты оказались почему-то другие.

На вопросы ВТ свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Арест я делал по имеющимся материалам в деле. Если изменены даты, то по указанию ТРУШКИНА.

Одно-два показания обвиняемых, нельзя было не принять мер к аресту более активных лиц.

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Волков дал показания сразу, а Малюгин — на третьи сутки.

На вопросы ВТ свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Одно время дело Малюгина было у меня. ТРУШКИН тогда сказал оформить это дело на особое совещание. Освобождать ТРУШКИН Малюгина не говорил и не хотел освобождать, когда ему предлагали это.

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Когда приезжал из НКВД УССР Ратынский, то он допрашивал Щербину. Мне неизвестно, избивал ли Ратынский Щербину.

На вопросы ВТ свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

О ГАРБУЗОВЕ я ничего плохого сказать не могу. Я лишь говорил с ним как с секретарём парторганизации, что Малюгина нужно освободить. Какие были приняты меры со стороны ГАРБУЗОВА в отношении дела Малюгина, мне неизвестно.

На вопросы ВТ Подсудимый ГАРБУЗОВ:

ТРУШКИН действительно в моем присутствии наносил побои Щербине. Я тогда считал, что побои, нанесённые Щербине ТРУШКИНЫМ, были согласованы с КАРАМЫШЕВЫМ и Поясовым.

На вопросы ВТ Подсудимый ТРУШКИН:

К Щербине я не применял физических мер воздействия.

На вопросы подсудимого ГАРБУЗОВА свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

К делу Даннекера, Барсукова по диверсии ГАРБУЗОВ не имел никакого отношения. По делам арестованных мы получали помощь от ГАРБУЗОВА больше, чем от остальных начальников, т. к. ГАРБУЗОВ был более доступным, и он не направлял нас на перегибы.

На вопросы ВТ свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

С ВОРОНИНЫМ я работал в одном отделении. Он, как начальник отделения, помогал мне в работе. ВОРОНИН видел, что арестованные, которые находились у меня на допросе, были на стойке, но в то время такое положение было везде. Не раз указывали, особенно приезжавший тогда Успенский, как строго надо подходить к арестованным при допросах. Арестованный стоит, я требую показание. Стоит он столько, сколько я работаю. Такие указания я получал от начальника отдела.

На вопросы ВТ Подсудимый ТРУШКИН:

ЗЕЛЬЦМАН неправильно говорит. Таких указаний я следователям не давал. Верно, было несколько случаев применения к арестованным стоек, но это было с разрешения нач[альника] УНКВД.

На вопросы ВТ Подсудимый КАРАМЫШЕВ:

Я не помню, чтобы я разрешал ТРУШКИНУ делать стойки арестованным. За всё время я давал разрешение на 2-3 случая применения физических мер. В обсуждении материалов на 2-х из них присутствовал и секретарь обкома.

На вопросы ВТ свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

Я не помню такого случая, чтобы ВОРОНИН применял к арестованным физические меры.

На вопросы подсудимого ВОРОНИНА свидетель ЗЕЛЬЦМАН:

К следствию Жерноклюева ВОРОНИН не имел никакого отношения. Дудин был арестован вечером и через полтора часа дал показания. Да, я утверждаю, что это было так и в нормальной обстановке.

От Седнева получил показание следователь Берестовой. Я не помню, были ли собственноручные показания Седнева.

В 1 час 30 мин. 29.ХII. объявлен перерыв до 10 часов утра 29.ХII-[19]40 г.

В 10 ч. 15 мин. 29 декабря судебное заседание объявлено продолжающимся.

ВТ определил:

В ходатайстве подсудимому ГАРБУЗОВУ по вопросам истребования из НКВД УССР копии ориентировки НКВД УССР от июля-августа 1939 г. о Фомине, истребовании собственноручных показаний Фомина, а также истребовании показаний Плетнева и о вызове в качестве свидетелей Богуславского и Радионова — отказать, поскольку в деле Фомина и других, этих документов нет, следовательно, они не фигурировали как изобличающие их документы при их аресте и предъявлении им обвинений, а ограничиться имеющимися в качестве вещественных доказательств дела Фомина, Афанасьева и материалов обзора дел на эту группу бывш. арестованных. А по эпизоду нанесения удара Афанасьеву ГАРБУЗОВЫМ для суда достаточно данных для суждения о степени виновности в этом ГАРБУЗОВА.

В ходатайстве подсудимого ТРУШКИНА об истребовании собственноручных показаний Чикалова, Бондаря, а также сводки агента «Иванова» о Гладкове — отказать. Ограничившись данными обзора их дел в процессе и наличии заключения по обзору архивной разработки «Ретивые».

Свидетель ВОЛОШИН Пётр Соломонович, рождения 1900 г., член ВКП(б), работал в органах НКВД на протяжении 20 лет и уволен за невозможностью соответствующего использования, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности задачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

По делу я могу показать то, что я несколько месяцев работал с ВОРОНИНЫМ и ГАРБУЗОВЫМ. ВОРОНИН тогда был помощником нач[альника] отделения, а ГАРБУЗОВ — заместителем нач[альника] отдела. Мне лично неизвестно, чтобы кто-либо из них применял к арестованным физические меры.

На вопросы ВТ свидетель ВОЛОШИН:

Мне Зельцман рассказал о том, что ТРУШКИН возражал против освобождения Левицкого и Малюгина, несмотря на то, что на них якобы материалов нет. Я тогда по этому вопросу посоветовал обратиться к нач[альнику] Управления Юрченко, но кто впоследствии ставил вопрос об освобождении Малюгина и Левицкого, я не знаю, а знаю лишь то, что Левицкий и Малюгин впоследствии были освобождены. Других случаев несогласия ТРУШКИНЫМ об освобождении арестованных мне неизвестно.

На партийном собрании в мае м-це 1939 г. многие говорили, что ТРУШКИН не взялся за исправление имевших место ошибок на основании постановления ЦК ВКП(б) и СНК [СССР] от 17.XI—[ 19]39 г. Помню, что на том партийном собрании говорили, что 2-м отделом необоснованно было арестовано несколько человек, как, например, Жерноклюев и др.

Об аресте Ионаса мне говорили сотрудники 2-го отдела. Какие были на него материалы, мне неизвестно. Помню со слов сотрудников, что Муратов якобы дал показание на Ионаса, и на основании этого Ионас был арестован.

Оглаш[ается] л. д. 102 том 6, показание свид[етеля] ВОЛОШИНА.

Свидетель ВОЛОШИН:

Разговоры были, что показания на Карасёва давали, но подробностей я сам не знаю, и не знаю, было ли это по настоянию ТРУШКИНА.

На вопросы ВТ свидетель ВОЛОШИН:

Дело о поджоге на заводе № 200 должен был вести оборонный отдел. Это дело попало во 2-й отдел потому, что в тот период была реорганизация отделов и когда из 2-го отдела хотели выделить оборонный отдел, то не успели его выделить, и в этот же период произошёл пожар на заводе. В то время по поджогу было арестовано несколько человек. КАРАМЫШЕВ распорядился вести разработку следствия 2-му отделу — ТРУШКИНУ. Утром следующего дня прилетел самолётом из НКВД УССР Злобинский и стал вести следствие совместно со 2-м отделом. Будучи уже начальником отделения оборонного отдела, я ознакомился с материалами арестованных, и некоторые сознались в том, что это был диверсионный акт.

Лично я не видел, чтобы кто-либо из работников 2-го отдела или Наркомата применял к арестованным физические меры воздействия.

Подсудимый ТРУШКИН:

К делу Ионаса Волошин не имел никакого отношения и не брал показания на Карасёва. Этот вопрос возник по показаниям арестованных ещё до прибытия в отдел. Ионас был арестован как латыш по директиве НКВД СССР.

На вопросы ВТ свидетель ВОЛОШИН:

Муратов был арестован после исключения его из партии, в ночь с 12 на 13 мая 1938 г., и доставлен в НКВД. Я вёл его допрос. На него было достаточно материалов для ареста его, он и сейчас ещё не восстановлен в партии. Муратов в ночь с 14 на 15 мая собственноручно написал заявление, в котором указал, что он является членом право-троцкистской организации. Вербовок он не давал, а что было дальше, я не знаю, т. к. в начале июня я ушёл в 3-й отдел. Ведь если бы его избивали или принуждали дать показания, так, видимо, написали бы и участников, но этого не было, была нормальная обстановка. Муратов вербовщиков совершенно не дал, а написал собственноручное заявление без всяких принуждений.

Муратова Киев освобождал, и вообще я не был в достаточной мере знаком с показаниями по делу Муратова.

Мне лично не приходилось сталкиваться по работе с КАРАМЫШЕВЫМ. В то время я был начальником отделения и дел на тройке не докладывал. Помню один случай, когда я присутствовал на заседании тройки, где рассматривали дел 16, причём каждое дело рассматривалось не больше чем 5 мин.

Помню, мне кажется, говорил Готовцев, что получен приказ НКВД СССР от 21 сентября 1938 г. за №00606 о возобновлении работы тройки по рассмотрению дел на арестованных, обвиняющихся во вредительстве, шпионаже и диверсии. Каждое дело имело определённую окраску. Если по делам не было окрасок, то таковые тройка не рассматривала и направляла на доследование.

Я лично проявил инициативу в освобождении Павловской Нины Федосеевны и начальник отдела. Павловская была арестована по показаниям одного киевлянина, [который] якобы вербовал Павловскую в «Просвиту». Имея эти материалы, я зашел к Поясову, где и был КАРАМЫШЕВ, доложил им, и КАРАМЫШЕВ распорядился доставить её в кабинет Поясова, и её доставили. После нашей беседы с Павловской, убедившись, что на неё никаких материалов нет, мне было предложено написать постановление об освобождении её, и утром она был освобождена. Я не могу себе представить и [это] не соответствует действительности, чтобы КАРАМЫШЕВ взял к себе на квартиру Павловскую, где она, якобы пробыла трое суток.

Павловская была больна, до утра была в дежурной комнате. Никакой инициативы КАРАМЫШЕВА в её освобождении не было. Я лично ставил этот вопрос.

На вопросы ПОДСУДИМОГО КАРАМЫШЕВА свидетель ВОЛОШИН:

В начале в 1939 г. по распоряжению КАРАМЫШЕВА я вместе с Поясовым выехал в Кировоград для проверки расследования дел по 3-му отделу и указать на месте, какие необходимо принять меры к быстрому окончанию дел. Когда мы приехали в Кировоград, то на месте выяснили целый ряд извращений различного характера по делам арестованных, и по прибытии в Николаев я докладывал рапортом КАРАМЫШЕВУ, который возмущался таким состоянием. Какие были приняты КАРАМЫШЕВЫМ меры, мне неизвестно.

Мне известно, что из особого отдела в 3-й отдел УНКВД по линии РККА было передано 15-18 следственных дел. По ним мы вели следствие, и когда закончили, то направили их в Киев.

Один из арестованных, который находился в Кировограде, написал заявление, что его при допросе сильно избивали, и когда я доложил об этом КАРАМЫШЕВУ и Поясову, то они удивлялись, что к арестованным применяют физические меры. После проверки ряда дел мы три человека освободили, а остальные дела передали в особый отдел.

Я не помню такого случая, чтобы я присутствовал в кабинете КАРАМЫШЕВА, когда был вызван на допрос Наливайко.

Мне лично неизвестно, чтобы КАРАМЫШЕВ на оперативном совещании относился критически по отношению партийных органов. На совещании я вообще присутствовал.

На вопросы ВТ свидетель ВОЛОШИН:

О засорённости суда и прокуратуры КАРАМЫШЕВ рассказывал после приезда из Киева, и тогда он говорил, что в Киеве много арестовано работников суда и прокуратуры, при этом ругал ТРУШКИНА, что у него по этому участку работы ничего нет.

Я не слышал, чтобы КАРАМЫШЕВ говорил на совещании, что можно арестовать без санкции прокурора. Незадолго после приезда КАРАМЫШЕВА из Киева был арестован Онищенко, дело которого вёл 2-ой отдел, а Винницкий что-то путает.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

Шкляров принес заявление Онищенко на 8[-ми] листах и, зайдя к Волошину, он показал это заявление, но Волошин порекомендовал пойти к Сараеву, т. к. ему некогда. Когда Шкляров зашел к Сараеву, то в это время пришел Волошин, и здесь Волошин сказал, что нужно добиться от Онищенко показаний о его террористических намерениях и, что он — троцкист.

На вопросы ВТ свидетель ВОЛОШИН:

С такой формулировкой, как сейчас сказал Винницкий, я согласен. Я действительно тогда сказал, что Онищенко — троцкист.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ВОРОНИНА свидетель ВОЛОШИН:

Щербина никогда не заявлял мне, что к нему применяли физические меры воздействия. Вначале дело Щербины вёл Винницкий, но Винницкому он никаких показаний не дал, после чего Щербину передали для дальнейшего допроса ВОРОНИНУ, и у него вскоре он стал давать показания о том, что он — член право-троцкистской организации.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

Протокол допроса по делу Бабенко корректировал ВОЛОШИН, причём это было тогда, когда речь шла о прекращении дела Бабенко. Откорректированный Волошиным протокол допроса я переписал и Бабенко подписал.

Оглаш[ается] л. д. 135 том 8, объяснение Сычкова от 22.V.1939 г. в адрес особоуполномоченного НКВД УССР.

На вопросы ВТ свидетель ВОЛОШИН:

Я не могу сейчас сказать, к какому периоду времени что относится, но я корректировал протокол допроса по делу Бабенко. Я помню, что по некоторым делам Военная коллегия указывала на неправильность составления протоколов допроса, и с тех пор все взялись за корректировку протоколов — на политические искажения в составлении протоколов допроса.

На вопросы ВТ свидетель СЫЧКОВ:

В этот период времени было много молодых работников и поэтому очень часто приходилось обращаться к старым оперативным работникам, имеющим опыт на оперативной работе. В данном случае мне приходилось обращаться за помощью к Волошину перед тем, как дать на подпись протокол допроса арестованному. Волошин был хорошо грамотен и помогал исправлять ошибки, стиль.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель ВОЛОШИН:

Наливайко был арестован 3-им отделом и его дело во 2-й отдел не передавали, но я что-то припоминаю, что во 2-м отделе на Наливайко были какие-то материалы.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

До того, как я перешел на работу в оборонный отдел, на Наливайко имелись какие-то материалы, и он, Наливайко, сам написал заявление, в котором указал, что он — итальянский шпион. Когда я его стал допрашивать, то он отказался от заявления, которое он написал собственноручно. Впоследствии Наливайко был освобождён из-под стражи.

Мне известно, что Злобинский, который приезжал из Киева, ударил Наливайко абонентской книгой по голове.

Свидетель ВОЛОШИН:

Наливайко был арестован по указанию начальника 3-го отдела Наркомата Ратынского, но кем и каким отделом он был арестован, я не знаю.

Подсудимый ТРУШКИН:

Я хочу сказать Трибуналу о том, что Щербину я не избивал, но один раз, во время допроса, взял его на шиворот и тряхнул.

Свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ Юзеф Семёнович, рождения 1906 г., член ВКП(б) с 1932 г., в органах НКВД с 1931 г., в данное время работаю нач[альником] отделения ЭКО УНКВД Николаевской обл., сержант госбезопасности, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

В сентябре месяце 1939 г. я от Федоровского получил групповое следственное дело по обвинению Бранта, Бабаева, Садомова, Беккера и Наместюка. По делу было установлено, что Наместюк по выписанному рецепту Брантом медного купороса для овец дал увеличенную дозу, в результате чего произошёл падёж 500 штук овец. В деле имелись протоколы Бранта и Беккера, в которых они признали себя виновными во вредительстве. Допрос их производили Козачук и Винницкий.

В показания Бранта о том, что Наместюк причастен к антисоветской организации, я не верил. Когда я обратился с этим вопросом к Федоровскому, чтобы получить у него совет, то он сказал, чтобы я пошел к ТРУШКИНУ. Когда я обратился к ТРУШКИНУ и сказал ему о сомнении «вербовки» Брантом Наместюка, то ТРУШКИН стал обвинять меня в нечекистском подходе к делу и требовал, чтобы я получил от Наместюка показания.

После допроса Наместюка я дал ТРУШКИНУ протокол, который он откорректировал и дописал о принадлежности Наместюка к к-p организации. Откорректированный протокол я переписал и Наместюк подписал его без возражения. Несмотря на то, что Наместюк подписал показания, я все же сомневался в правдивости их, потому что Наместюк работал в совхозе всего один месяц и попал на работу в совхоз после окончания института. Ему в то время было всего 18 лет. Я доказывал ТРУШКИНУ, что не могло быть, чтобы Наместюк был завербован в к-p организацию, и чтобы он совершил диверсионный акт, но ТРУШКИН не соглашался со мной и говорил: «Не может быть, чтобы Наместюк не знал, какую необходимо дать дозу медного купороса, т. к. он только что окончил институт».

[Когда] давал я Наместюку на подпись откорректированный ТРУШКИНЫМ протокол допроса, он плакал и говорил, что это неверно, но всё же этот протокол допроса Наместюк подписал.

Когда дело было закончено, то я стал просить ТРУШКИНА разрешить мне лично доложить дело Наместюка на тройке, однако, несмотря на то, что была выписана повестка, где я значился докладчиком по делу, всё же ТРУШКИН сам доложил дело на тройке. После рассмотрения на тройке дела ТРУШКИН зашел ко мне и сказал: «Успокойся, Наместюк получил 10 лет». Вскоре после этого я уехал из Николаева.

Оглаш[аются] л. д. 190-193 том 5, протокол допроса Лейзеровского.

Свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

Эти показания о Наместюке я подтверждаю полностью. Я говорил ТРУШКИНУ, что Наместюк невиновен, но ТРУШКИН и слушать меня не хотел.

Помню, по делу Броуна я говорил ТРУШКИНУ, что на него нет никаких материалов, и говорил ТРУШКИНУ, что его нужно освободить. ГАРБУЗОВ тоже согласился со мной и, несмотря на это, ТРУШКИН сказал, что освобождать нельзя и предложил мне взять другое дело.

На вопросы ВТ свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

Бранта и Бабаева допрашивал я. Кроме того, что они сами дали о себе показания, других показаний не было. До меня кто-то допрашивал Бранта, Садомова и Бабаева, но кто, я точно не знаю. Это дело я принял от Козачука в сентябре месяце.

Все протоколы допросов по этому делу корректировались ТРУШКИНЫМ, после чего я их переписывал и давал на подпись обвиняемым. До корректировки протокола допроса между обвиняемыми не было связи, а ТРУШКИН «увязал» их, и получилась к-p организация. Когда Козачук составил протокол допроса, я не помню, но в его протоколе этого не было.

Да, я знал, что это незаконно, но ведь ТРУШКИН был начальником отдела. Я за это понёс дисциплинированное взыскание.

Оглаш[аются] л. д. 201-203 том 5, протокол допроса Лейзеровского.

Свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

Дело по обвинению Бранта, Беккера и др. я принял в сентябре м-це 1938 г. В этом деле имелись показания Бабаева, Садомова, Беккера и Бранта от июня м-ца 1938 г., но их при просмотре дела ТРУШКИН откорректировал, а затем я их переписал, но дату указал по первому протоколу допроса, т. е. от июня и июля м-цев. Я не хотел этого делать, но ТРУШКИН сказал: «Поскольку Козачук уехал, то вместо него вы подпишите протоколы допросов». Об этом случае я лично нач[альнику] УНКВД не докладывал, и вообще все сотрудники отдела хорошо это знали.

Подсудимый ТРУШКИН:

Показания свидетеля Лейзеровского от начала до конца — лживые.

Оглаш[аются] л. д. 82-85 из дела по обвинению Бранта, показание Беккера.

Свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

В показания Беккера я не верю. Не было никаких данных, чтобы Беккер изобличал Наместюка. Когда я принял дело, то на Бабаева и Беккера уже имелись показания.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ТРУШКИНА свидетель ВИННИЦКИЙ:

В беседе со мной Лейзеровский говорил, что на Наместюка нет никаких материалов, и он никакого отношения не имеет к отравлению овец. Брант показаний на Садомова не давал, да и этого не могло быть, т. к. он Садомова знал не более как один месяц. Впоследствии Брант дал показания на Садомова после применения к нему длительного, беспрерывного допроса.

На вопросы ПОДСУДИМОГО ГАРБУЗОВА свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

Помню, по Бериславскому району было арестовано 6 человек, обвинявшихся в право-троцкистской организации, и когда мы с ГАРБУЗОВЫМ ездили в тот район и рассмотрели эти дела, то обвиняемые не знали, что такое троцкизм. Все материалы по этим делам мы привезли в Николаев, и КАРАМЫШЕВ дал санкцию на их освобождение. Что-либо плохое о ГАРБУЗОВЕ я сказать не могу. Знаю, что он — хороший работник, пользовался авторитетом у сотрудников.

О длительных допросах мне ничего не известно. Кто и когда ввел «конвейер» — беспрерывный допрос арестованных, я не знаю. Наблюдений за арестованными я вести не мог, и сколько они были на допросах, не могу сказать.

На вопросы ПОДСУДИМОГО КАРАМЫШЕВА свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

На протоколах допросов Бранта и Беккера вместо Козачука, после переписи со скорректированных протоколов Козачуком и Винницким, я протоколы, как ненужные, уничтожил, будучи уже подписанные мной. Я выполнил это потому, что получил такое указание от ТРУШКИНА. Я предполагал, что моя роль лишь формальная, а за содержание отвечает ТРУШКИН. ГАРБУЗОВ должен помнить об этом — наш спор с ТРУШКИНЫМ.

На вопросы ВТ подсудимый ГАРБУЗОВ:

Я слышал, когда Лейзеровский о чем-то спорил с ТРУШКИНЫМ по делу Бранта и других. Но о чем он спорил, я не знаю, так как в этот спор я не вникал.

На вопросы ПОДСУДИМОГО КАРАМЫШЕВА свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

Я тогда был молодой работник, проработал всего несколько месяцев в НКВД и если бы я тогда пошел к КАРАМЫШЕВУ или Поясову жаловаться на неправильность, то они выгнали бы меня из кабинета. Случаев таких я не знаю, это я так предполагаю.

Свидетель КОЗАЧУК Пётр Дмитриевич, рождения 1909 года, член ВКП(б) с 1938 г., в данное время работаю начальником Ново-Пражского РО НКВД, а до этого работал в 4-ом отделе УНКВД в должности помощника] нач[альника] отделения, с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

В конце июня м-ца меня вызвал ТРУШКИН и сказал, чтобы я выехал в Ново- Троицкий район и провёл следствие о диверсионном акте — отравлении 500 штук овец, который был совершён группой лиц из совхоза. При этом ТРУШКИН сказал, что по приезде в район нужно их арестовать, допросить и направить в Николаев. Я тогда заявил ТРУШКИНУ, что с таким заданием я не справлюсь, поскольку в то время я не был хорошо знаком с оперативной работой, то ТРУШКИН заявил, что мне в помощь выделяется квалифицированный следователь Винницкий.

В конце нашей беседы ТРУШКИН предупредил меня, что когда приедете в район, то Садомова арестовывать не нужно, а под видом вызова его в обком партии обеспечить его приезд в Николаев. Я тогда понял, что Садомов будет арестован, как только приедет в Николаев.

Прибыв ночью в район и зайдя в райотделение НКВД, мы увидели в одной из комнат четырёх человек и спящего м[илицио]нера. Когда разбудил м[илицио]нера и спросил, что это за люди, то он ответил, что эти 4 человека арестованы по делу отравления овец в совхозе. Начальника райотделения НКВД Белова в то время не было, а он находился в командировке. Утром мы пошли на квартиру к Садомову, и по прибытии туда я сказал Садомову, чтобы он приехал в Николаев к секретарю обкома Старыгину. Садомов сказал, что может выехать, и мы направили его машиной с милицейским работником, и по прибытии в Николаев Садомова завезли не в обком партии, а в НКВД, а мы остались в районе и стали вести следствие по делу падежа овец. Брант и Беккер стали сразу давать показания и признали себя виновными, но не признавали это как вредительский акт.

Я хочу добавить, что при отъезде в район ТРУШКИН, давая указания об аресте лиц, сказал, что необходимо вскрыть это дело не только под углом вредительского акта, а под углом существования там к-p организации. При этом он напомнил, что там орудуют враги.

На первом допросе Брант и Беккер сразу дали показания и заявили, что падёж овец они сделали с намерением и определенной целью, но когда мы начали сличать их показания, то между ними никакой связи найти было невозможно, и они не давали никаких показаний на Бабаева и Садомова. В тот же день мы один протокол допроса направили в УНКВД и через сутки получили телеграмму, чтобы мы арестованных направили в Николаев и выехали сами тоже. В то время санкции прокурора на арест ещё не было.

Кроме этого, перед отъездом мы получили из 2-го отдела шифр-телеграмму или отношение, точно сейчас не помню, об аресте Бабаева. В тот же день мы пошли на квартиру Бабаева, но его не было, и когда сделали обыск, то Бабаев приехал, а затем мы его арестовали и направили в область. При приезде в Николаев мы привезли с собой другой протокол допроса от 4-го июля, и [я] доложил ТРУШКИНУ все материалы по этому делу. Винницкий отказался в дальнейшем вести следствие по этому делу и сказал, что это не его объект обслуживания.

К тому времени в Николаевскую область приехал секретарь ЦК КП(б)У тов. Хрущёв, и тогда ТРУШКИН сказал мне, чтобы я доложил об этом деле тов. Хрущёву, что вскрыта к-p вредительская организация, но, так как мы не добыли материалов к-p содержания на Бранта и Бабаева, и других материалов я не знал, поэтому я отказался от такой информации тов. Хрущёву. После этого я зашел к ГАРБУЗОВУ, поговорил с ним об этом деле, то он сказал: «Это неверно, что Вас посылают докладывать тов. Хрущёву такое дело». Я удивился, почему никто из руководства УНКВД не хотел сделать по этому делу информацию тов. Хрущёву. За то, что я отказался докладывать дело Бранта и др. тов. Хрущёву, ТРУШКИН стал мне угрожать и ругать, после чего я доложил об этом КАРАМЫШЕВУ, и он сказал: «Не нужно, уже поехали докладывать тов. Хрущёву материалы». Как впоследствии мне стало известно, Белов и секретарь обкома Старыгин докладывали это дело тов. Хрущёву. Я тогда боялся, что за отказ от доклада материалов тов. Хрущёву меня арестуют, и всё время этого ожидал.

На вопросы ВТ свидетель КОЗАЧУК:

Я вместе с Винницким производил допрос Бранта и Беккера, и первый протокол допроса сразу же направили в область. Белов по овцеводческому делу никого не допрашивал. Когда мы приехали, то ТРУШКИН откорректировал протокол допроса, и я его переписал. Это на Беккера от 4-го июля. Корректировал ли Трушкин протокол допроса Садомова, я не знаю.

Откорректированный протокол допроса я давал на подпись арестованным, и они подписывали. Дело о падеже овец мне передал ТРУШКИН, и по его указанию производили следственные действия. В своих показаниях Бабаев говорил о причастности к к-p организации, но уже после 9-ти суточного беспрерывного его допроса, а до этого он не давал показаний.

Брант и Беккер позже стали показывать, что они когда-то работали в Аскании-Новая и по заданию каких-то лиц были вовлечены в к-p организацию.

Как-то во время допроса Бабаева вошел ТРУШКИН и, обращаясь ко мне, сказал: «Почему он сидит?» и тут же сказал Бабаеву: «Встаньте», и поставил Бабаева в угол на стойку.

Никаких материалов на Бабаева и Садомова ТРУШКИН мне не давал.

Дело Бранта, Бабаева и других я сдал Лейзеровскому 24 августа 1938 г. Где мои первичные протоколы допросов Бабаева, Бранта и других, я не знаю, но, по-моему, они должны быть в деле.

Второй протокол допроса я и Винницкий составили за день до выезда, т. е. 4-го августа. Этот протокол был отпечатан на машинке и нами подписан. С приездом в Николаев я все дело передал ТРУШКИНУ. В районе Брант и Беккер не давали признания о своем участии в к-p организации, но признавали свою вину за падёж овец и что это вредительство. Не давали они показания об участниках к-p организации и как о вредительстве на Бабаева и Садомова.

Оглаш[ается] л. д. 23-24 том 6, показание свидетеля КОЗАЧУКА.

Свидетель КОЗАЧУК:

Будучи вызван на допрос в НКВД УССР, я пояснил, что моих протоколов допроса Бранта в деле нет. Лейзеровскому я сдал дело 24-го августа. Протоколы с датами до 24-го за его подписями сфальсифицированы. Его тогда и не было в отделе.

На вопросы подсудимого! ТРУШКИНА свидетель КОЗАЧУК:

Такого протокола допроса Бранта и Бабаева, в котором говорилось бы о том, что они — участники к-p организации, я не писал, и они не показывали, и вообще Бабаева в районе я не допрашивал. Беккер и Брант позже дали и подписали показание о их виновности в падеже овец и якобы они получали такое задание от Нурина.

Все протоколы допросов в области корректировались ТРУШКИНЫМ.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

Я с Козачуком первый протокол допроса направил из района в область в двух экземплярах, а по приезде в Николаев мы привезли второй протокол допроса. Некоторые протоколы допросов мы подписывали оба с Козачуком, а в одном случае написали, что допрос происходил в присутствии начальника РО НКВД Белова.

Свидетель КОЗАЧУК:

Протокол от 4-го июля, который я привёз с делом, передал ТРУШКИНУ. ТРУШКИН сам корректировал его и вёл линию на к-p организацию. Допрос Беккера производился в день отъезда из района.

На вопросы ВТ свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

Протоколы допросов, которые корректировал ТРУШКИН, переписывались мной, а исправленный протокол — черновик Козачука и Винницкого — я уничтожил по указанию ТРУШКИНА.

Подсудимый ТРУШКИН:

Протоколы корректировать вторично не было никакой необходимости, и этого я не делал. Вообще все протоколы допросов с исправлениями должны храниться, и они, вероятно, есть.

На вопросы подсудимого! ТРУШКИНА свидетель КОЗАЧУК:

В районе аресты оформлял я. Дело передал ЛЕЙЗЕРОВСКОМУ 24 августа.

На вопросы ВТ свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

Меня ТРУШКИН заставлял подписывать протоколы допросов и постановления. Причём разница в датах постановления была в 2-3 дня.

На вопросы ВТ свидетель ВИННИЦКИЙ:

В Ново-Троицкий район я с Козачуком приехал 28 июня 1938 г. На Беккера и Наместюка мы в районе взяли санкцию прокурора на их арест и выехали из района 4-5 июля.

На вопросы ВТ свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

На Бабаева я брал санкцию на арест в областной прокуратуре.

Председательствующий удостоверяется, что на л. д. 14 из дела Бранта и др. имеется постановление областного прокурора от 4-го июля 1938 г. об аресте Бабаева.

Свидетель ЛЕЙЗЕРОВСКИЙ:

Мне ТРУШКИН сказал, чтобы я написал постановление о привлечении Бабаева к уголовной ответственности и аресте его. Первоначальные даты ставил по указанию ТРУШКИНА. Принял от Козачука 22-24-го августа.

Откорректированный ТРУШКИНЫМ протокол допроса — черновик — я уничтожил, а уничтожал уже после того, как переписал начисто. Было написано много, больше, чем было в протоколе Винницкого-Козачука.

На вопросы ВТ свидетель КОЗАЧУК:

Дело по обвинению Барсукова было у ТРУШКИНА, но я по этому делу по указанию ТРУШКИНА производил допрос. Барсуков был у меня на допросе дней 13 беспрерывно. Барсукова допрашивал также Калюжный. Я не помню, при каких обстоятельствах Барсуков дал показание «о признании». Впоследствии ТРУШКИН сказал, что всех их нужно увязать по заводу № 200 в одну к-р организацию. ТРУШКИН тогда сказал, что Барсуков, Мацковский, Даннекер, Чернохатов и Комаровские — это одна группа. ТРУШКИН говорил, что если он арестован, это значит — враг. Вообще в то время я не имел права высказывать своего мнения и должен был выполнять всё то, что скажет ТРУШКИН. Были случаи, когда во время допроса арестованного ТРУШКИН заходил и в присутствии арестованного, обращаясь к следователю, говорил: «Такой протокол не годится», давая понять этим арестованному, что нужно давать показание «о признании».

К Барсукову я не применял физических мер воздействия.

Оглаш[ается] л. д. 94 том 10, протокол разбора след, дела Даннекера и др.

Свидетель КОЗАЧУК:

Я сейчас вспоминаю, что Фомин дал показание на 156 человек как участников антисоветской право-троцкистской организации. Фомин длительно допрашивался, его не били, я этого не видел и не слышал от других. Он сам писал на других, его показаниям верили.

Объявляется 10-минутный перерыв, после чего судебное заседание продолжается.

Свидетель ПОБЕРЕЖНЫЙ Юда Маркович. 1903 г., член ВКП(б), нач[альник] след, части УНКВД Дрогобычской обл., в органах НКВД работаю с 1938 г., с подсудимыми личных счетов не имею, предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний по 89 ст. УК, показал:

По данному делу я могу рассказать суду о том, что на партийном собрании УНКВД после получения постановления ЦК ВКП(б) и СНК [СССР] от 17 ноября 1938 г. мы обсуждали, какие у каждого имелись ошибки в работе и каким образом необходимо их исправлять. Помню, тогда обсуждался вопрос о неправильных арестах граждан по Ново-Троицкому району, в результате чего много было освобождено.

На вопросы ВТ свидетель ПОБЕРЕЖНЫЙ:

По делу Чучмана я ничего не знаю. По делу Бражникова мне известно следующее. В июне или июле месяце 1938 г. меня вызвал [ТРУШКИН]. Когда я к нему зашел в кабинет, то увидел директора совхоза «Радсад», и здесь этот директор стал рассказывать о том, что якобы его вербовал в повстанческую организацию Бражников. После этого ТРУШКИН сказал, чтобы немедленно выписал постановление об аресте Бражникова. Я возразил ТРУШКИНУ и сказал ему, что на основании заявления директора совхоза арестовывать Бражникова нельзя, т. к., возможно, он говорит неправду. Тогда ТРУШКИН вызвал Гохмана и приказал ему арестовать Бражникова.

Докладывая ТРУШКИНУ следственные материалы на Бражникова, я ему сказал, что никаких компрометирующих материалов на Бражникова не имеется, и предложил его освободить. ТРУШКИН не согласился с моим мнением, и Бражников продолжал находиться под стражей.

По делу Бражникова два или три сотрудника допросили ряд лиц, ездили в район по месту жительства Бражникова, откуда привезли положительные материалы на Бражникова и, несмотря на это, ТРУШКИН не согласился освобождать Бражникова.

После этого я пошел к Поясову и добился освобождения Бражникова из-под стражи. По делу Гайзера мне известно следующее: как-то, будучи в кабинете КАРАМЫШЕВА, зашел ТРУШКИН, а затем — нач. оборонного отдела Ефремов, и там произошёл спор между ТРУШКИНЫМ и Ефремовым, кто должен арестовать Гайзера, т. к. материалы были в обоих отделах. ТРУШКИН тогда перехитрил Ефремова, и пока они спорили, то до этого ТРУШКИН дал задание своим работникам арестовать Гайзера, что было проделано.

Я лично докладывал бывш[ему] нач[альнику] Управления Юрченко в присутствии ГАРБУЗОВА, что на Гайзера нет никаких материалов, и просил его освободить. Впоследствии Зельцман написал постановление и Гайзер был освобождён.

На вопросы ВТ свидетель ЗЕЛЬЫМАН:

По делу Гайзера я писал постановление об освобождении его из-под стражи. Агразработка на него была основанием на арест. Позже изменилась обстановка.

Оглаш[ается] л. д. 173 том 6, показания Побережного.

Свидетель ПОБЕРЕЖНЫЙ:

По делу Чучмана я тоже кого-то допрашивал.

ТРУШКИН посылал меня в район расследовать дело с падежом овец, но поездка была отложена, поехал Козачук, а я был вызван в Киев.

Я помню, был разговор перед октябрьским торжеством арестовать Жерноклюева, Барткевича, и они тогда были арестованы. Впоследствии, как выяснилось, никаких материалов к аресту Жерноклюева не было. О Муратове мне ничего не известно. Я видел его только после освобождения из-под стражи и с ним разговаривал.

По делу Гришко мне известно следующее: как-то меня вызвал к себе в кабинет КАРАМЫШЕВ и спросил у меня, какие имеются на Гришко материалы, то я ответил, что на Гришко имеется дело-формуляр. В этом же деле имелся материал о том, что Гришко — якобы сын кулака, но когда проверили, то это не подтвердилось.

Однако во 2-м отделе позже на Гришко был получен материал о том, что он, будучи в Одессе в институте, якобы был связан с врагами народа, но в чём конкретно у него заключалась связь, таких материалов не было. Всё же ТРУШКИН хотел арестовать Гришко и доложил материалы КАРАМЫШЕВУ, но Гришко арестован не был.

С делом и протоколом допроса Чучмана я вообще не был знаком. Я от ТРУШКИНА получил указание поехать в Ново-Троицкий район и арестовать там лиц по совхозу им. Фрунзе, а Садомова и Бабаева после их ареста привезти в Николаев в УНКВД. Было ли дело Чучмана, Бабаева, Садомова одним делом, я сказать не могу. На Садомова и Бабаева к моменту их ареста ТРУШКИН мне материалов не давал.

Справка на Гришко была написана в черновике, но с арестом его ничего не выходило, тогда ТРУШКИН дал направление на Василенко и хотел через него «прорваться» на к-p организаций, но на него тоже никаких материалов не было, всё же тогда было арестовано несколько человек, а впоследствии они были освобождены. Я помню, что Черкес ходил к ТРУШКИНУ и говорил ему, что на этих лиц нет никаких материалов, и не хотел арестовывать.

Кроме этого, я тоже обращался к КАРАМЫШЕВУ на неправильные действия ТРУШКИНА, то КАРАМЫШЕВ сказал: «Разберитесь хорошенько с материалами и доложите». После этого я написал постановления, и освободили несколько человек.

На вопросы подсудимого ТРУШКИНА свидетель ПОБЕРЕЖНЫЙ:

Орфографическая ошибка в тексте:
Чтобы сообщить об ошибке, нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке". Также вы можете добавить свой комментарий.